Я верю в то, что каждый наш поступок обладает универсальной значимостью. Поэтому этическая дисциплина, нравственное поведение и внимательный анализ являются решающими компонентами для осмысленной, счастливой жизни. Но давайте рассмотрим это суждение в более широком контексте общества в целом.

В прошлом семья и маленькие общины могли существовать более или менее независимо друг от друга. Если они интересовались благополучием соседей, прекрасно. Но они вполне могли прожить и без этого. Теперь дела обстоят иначе. Сегодня реальность настолько сложна и, по крайней мере на материальном уровне, так взаимосвязана во всех своих частях, что возникла необходимость в другом подходе. Это хорошо видно на примере современной экономики. Крах фондовой биржи на одной стороне планеты может прямо повлиять на экономику стран, находящихся на противоположной ее стороне. Так же обстоит дело с технологическими достижениями; они нынче таковы, что наша деятельность оказывает весьма недвусмысленное влияние на естественную окружающую среду. А рост населения означает, что мы не можем больше позволить себе не обращать внимания на чужие интересы. И в самом деле, мы видим, что часто наши собственные интересы настолько пересекаются с чужими, что преследование собственной выгоды приносит пользу другим, даже если это и не входило в наши намерения. Например, если две семьи пользуются одним источником воды, следя за его чистотой, - это полезно для них обеих.

В связи с этим я убежден, что для нас очень важно воспитывать в себе чувство, которое я называю всеобщей ответственностью. Это не является точным переводом тибетского термина, который я имею в виду, - chi sem, который буквально означает универсальное (sem) сознание (sem). Хотя понятие ответственности скорее подразумевается, чем присутствует в этом термине явно, оно всё же определенно включается в него. Когда я говорю, что на основе заботы о благополучии других мы можем и должны развивать в себе чувство всеобщей ответственности, я, тем не менее, не полагаю, что каждый лично прямо отвечает, например, за войны и голод в разных частях мира. Но мы в буддийской практике постоянно напоминаем себе о нашей обязанности служить всем существам во всех мирах. Точно так же теисты осознают, что преданность Богу влечет за собой заботу обо всех его созданиях. Но ясно, что некие вещи, вроде нищеты конкретной деревни в десяти тысячах миль от нас, совершенно за пределами возможностей отдельного человека. Поэтому отсюда не следует, что мы должны ощущать вину за это, - но, опять-таки, должны в очередной раз перестроить свои сердце и ум, направив их на других, а не на себя. Развивать чувство всеобщей ответственности - в общем значении каждого нашего поступка, с учетом равных прав всех других на счастье и отсутствие страдания - значит развивать такое состояние ума, чтобы в том случае, когда мы видим возможность принести кому-то пользу, мы бы отдавали ей предпочтение перед собственными узкими интересами. Но, конечно, хотя нас волнует и то, что вне наших возможностей, мы принимаем это как естественную часть бытия и стараемся сделать то, что можем.

Немалая выгода от развития такого чувства всеобщей ответственности состоит в том, что оно помогает нам стать восприимчивыми ко всем другим, а не только к нашим ближним. Мы начинаем понимать необходимость заботы о тех членах человеческой семьи, которые страдают больше других. Мы осознаем, что необходимо избегать создания поводов для раздора между такими же, как мы, людьми. И мы начинаем понимать чрезвычайную важность удовлетворенности.

Когда мы пренебрегаем чужим благополучием и игнорируем всеобщую значимость своих поступков, мы с неизбежностью начнем отделять собственные интересы от интересов других людей. Мы перестанем замечать единство человеческой семьи. Конечно, легко указать множество факторов, которые свидетельствуют против этого понятия единства. Сюда входят различие религий, языков, обычаев, культур и так далее. Но, когда мы обращаем слишком много внимания на внешние различия и на их основе начинаем пусть даже небольшую, но отчетливую дискриминацию, - мы уже не сможем избежать того, чтобы принести дополнительные страдания и самим себе, и другим. В этом нет никакого смысла. Мы, люди, и без того имеем достаточно проблем. Всех нас ждут смерть, старость и болезни, - не говоря уж об обманутых надеждах. От всего этого просто не уйти. Так разве этого мало? Зачем же создавать дополнительные сложности лишь из-за того, что люди по-разному думают или имеют разный цвет кожи?

Рассматривая таким образом реальность, мы видим, что и этика, и простая необходимость требуют от нас одного и того же. Чтобы преодолеть в себе склонность пренебрегать чужими нуждами и правами, мы должны постоянно напоминать себе о том, что очевидно: в главном мы все одинаковы. Я родом из Тибета; большинством читателей этой книги будут не тибетцы. Если бы я встретился лично с каждым из читателей и посмотрел на него, я увидел бы, что по большей части они внешне сильно отличаются от меня. И если бы я сосредоточился на этих различиях, я наверняка мог бы начать преувеличивать их и придавать им какое-то особое значение. Но в результате это привело бы к отдалению от людей, а не к сближению с ними. Если бы, с другой стороны, я увидел в каждом близкого себе - то есть человеческое существо с одним носом, двумя глазами и так далее, не принимая во внимание фигуру и цвет, - тогда бы чувство расстояния автоматически исчезло. Я бы увидел, что у нас одинаковые человеческие тела и что, более того, точно так же, как я сам, эти люди хотят быть счастливы и избежать страданий. На основе такого понимания я бы совершенно естественным образом почувствовал расположение к ним. И забота об их благополучии возникла бы почти сама собой.

Хотя, как мне кажется, большинство людей с охотой соглашаются с необходимостью единства внутри своего окружения и соответственно с необходимостью учитывать благополучие других внутри этого окружения, всё же они склонны пренебрегать остальным человечеством. Поступая так, мы игнорируем не только взаимозависимую природу реальности, но и реальность нашей собственной ситуации. Если бы для одной группы, или одной расы, или одной нации было возможно добиться полного довольства и исполнения всех желаний благодаря сохранению полной независимости и экономической самостоятельности в собственном ограниченном кругу, тогда, возможно, дискриминация по отношению к чужакам была бы, по крайней мере, объяснима. Но ведь так уже не бывает. Современный мир таков, что интересы отдельной общины не могут уже рассматриваться лишь в ее собственных границах.

Таким образом, взращивание удовлетворенности является решающим для мирного сосуществования. Из неудовлетворенности рождается жажда наживы, которая ненасытна. Действительно, если то, что ищет человек, по своей природе безмерно, как, например, терпимость, то вопрос об удовлетворенности просто не возникает. Чем более мы усиливаем свою способность быть терпимыми, тем более терпимыми мы становимся. В отношении духовных качеств удовлетворенность не является ни необходимой, ни желательной. Но если мы ищем чего-то конечного, то возникает опасность того, что, достигнув желаемого, мы всё равно не будем довольны. В том случае, если человек хочет богатства, то вполне возможно, что, даже подчинив себе экономику целой страны, он начнет думать о подчинении и других стран. Желание того, что имеет пределы, никогда не может быть насыщено. С другой стороны, если мы взращиваем внутреннюю удовлетворенность, мы никогда не разочаруемся.

Недостаток удовлетворенности - который непременно перерастает в алчность - сеет семена зависти и агрессивное стремление вырваться вперед, ведет к развитию чрезмерного материализма. Отрицательная атмосфера, создаваемая им, становится фоном для всех видов социальных болезней, приносящих страдание каждому из членов такого общества. И даже если бы алчность и зависть не имели побочных эффектов, все же сомнительно, чтобы этот вопрос касался только данного общества, и никого больше. Такого, опять-таки, просто не бывает. В частности, недостаток удовлетворенности угрожает нашей естественной среде обитания и поэтому приносит вред многим. Кому именно? В первую очередь бедным и слабым. Внутри одного и того же общества, например, богатые могут переехать, чтобы избежать сильно загрязненной окружающей среды, а у бедных такой возможности нет.

Точно так же народы наиболее бедных стран, не имеющих достаточных средств, страдают и от напора богатых стран, и от загрязнения среды своими собственными примитивными технологиями. Пострадают и будущие поколения. А постепенно и всем нам придется страдать. Почему? Потому что нам придется жить в том самом мире, который мы сейчас помогаем строить. И если мы решим ни в чем не менять свой образ действий и не станем уважать равное право других на счастье и отсутствие страдания, то очень скоро ощутим негативные последствия этого. Представьте, например, выхлопные газы ещё двух миллиардов автомобилей. Это повлияет на всех нас. Поэтому удовлетворенность - вопрос не только этический. Если мы не хотим увеличивать уже имеющиеся у нас страдания, то удовлетворенность становится вопросом необходимости.

Это одно из оснований моего мнения, что культура постоянно развивающейся экономики должна быть подвергнута сомнению. На мой взгляд, она способствует росту неудовлетворённости, а с ним приходит и множество проблем, как социальных, так и экологических. Совершенно очевидно также, что, так пылко посвящая себя материальному прогрессу, мы пренебрегаем тем сложным влиянием, которое этот прогресс оказывает на общество в широком смысле. Здесь дело даже не в разрыве между первым и третьим мирами, Севером и Югом, между развитостью и неразвитостью, богатством и бедностью, моральностью и отсутствием таковой. Все это есть, да. Но в определенном смысле куда больше значения имеет тот факт, что подобное неравенство само по себе - источник тревог для каждого. Если бы, например, Европа была целым миром, а не местом, где живет менее десяти процентов населения планеты, то преобладающая идеология бесконечного материального роста могла бы быть оправдана. Но мир больше, чем Европа. И в других местах есть люди, умирающие от голода. Такой глубокий дисбаланс неизбежно приводит к отрицательным последствиям для всех, пусть даже не одинаково прямым: богатые в своей повседневной жизни тоже ощущают симптомы бедности. Подумайте в этом контексте о следящих видеокамерах и железных решетках на наших окнах, - вряд ли они способствуют нашему чувству безмятежности.

Всеобщая ответственность также ведёт нас к приверженности принципу честности. Что я подразумеваю под этим? Мы можем думать о честности и нечестности в связи со взаимоотношением между видимостью и реальностью. Иногда они совпадают, часто - нет. Когда они совпадают, я понимаю это как честность. Мы честны, когда наши поступки именно таковы, какими выглядят. Когда же мы претендуем быть не тем, чем действительно являемся, в других возникает подозрение, рождающее страх. А страх - это нечто такое, чего все мы стремимся избежать. И наоборот, когда наши отношения с соседями открыты и искренни - во всем, что мы говорим, думаем и делаем, - людям незачем нас бояться. Это верно как в отношении отдельного человека, так и в отношении сообществ. Более того, когда мы понимаем ценность честности во всем, чем мы занимаемся, мы осознаем, что нет подлинной разницы между потребностями человека и потребностями всего общества. Разнообразится их количество, но не стоит обманываться относительно их содержания, оно всегда одинаково. Поэтому, если мы обязуемся быть честными, мы помогаем снизить уровень непонимания, сомнения и страха во всем обществе. Идя таким скромным, но значительным путем, мы создаем условия для счастья в мире.

Вопрос о справедливости также тесно связан и со всеобщей ответственностью, и с честностью. Справедливость влечет за собой требование действовать, когда мы видим несправедливость. Да, невыполнение этого требования - плохо, хотя и не свидетельствует о том, что мы плохи по сути. Но, если мы колеблемся и молчим из-за собственной эгоцентричности, это уже проблема. Если при виде несправедливости мы спрашиваем себя: "А что будет со мной, если я выскажусь? Вдруг ко мне станут плохо относиться?", - это может быть неэтичным, потому что мы пренебрегаем более широкими следствиями собственного молчания. Также это неприемлемо и бесполезно с точки зрения равного права всех на счастье и отсутствие страдания. Это верно даже тогда (а возможно, в особенности в таком случае), когда, например, правительство или некие учреждения заявляют: "Это наше дело", или: "Это наше внутреннее дело". При таких обстоятельствах наше высказывание становится не просто обязанностью; важнее, что оно послужит на пользу другим.

Разумеется, можно возразить, что подобная честность не всегда возможна, что мы должны быть "реалистами". Обстоятельства могут помешать нам всегда действовать в соответствии с нашей ответственностью. Ведь если мы выступим в качестве свидетеля несправедливости, то может, например, пострадать наша семья. Но, хотя нам и приходится иметь дело с реальностью повседневной жизни, очень важно не терять более широкую перспективу. Мы должны оценивать собственные нужды во взаимосвязи с потребностями других людей и рассматривать, как наше действие и бездействие могут повлиять на них в будущем. Трудно порицать тех, кто боится за своих любимых. Но иногда бывает необходимо рискнуть ради пользы большего числа людей.

Чувство ответственности по отношению ко всем другим означает также то, что мы, и как личности, и как члены состоящего из личностей общества, обязаны заботиться о каждом члене общества. И это совершенно не зависит от физических данных или умственных способностей других людей. Точно так же, как мы сами, всякие люди имеют право быть счастливыми и не страдать. Поэтому мы любой ценой должны избегать стремления оттолкнуть тех, кто скорбен умом, - словно они для нас невыносимая ноша. То же касается тех, кто физически тяжело болен, или стал изгоем. Отталкивать их - значит все умножать и умножать страдания. Ведь если мы сами окажемся в подобном состоянии, мы будем искать помощи у других. Поэтому нам необходимо обеспечить, чтобы больные и умственно неполноценные люди никогда не чувствовали себя беспомощными, отвергнутыми или беззащитными. На мой взгляд, та теплота, которую мы проявляем к подобным людям, является мерой нашего духовного здоровья, и на уровне личности, и на уровне общества.

Возможно, говоря о всеобщей ответственности, я выгляжу безнадежным идеалистом. Тем не менее, это та самая мысль, которую я постоянно высказываю публично, начиная с первой моей поездки на Запад в 1973 году. В те дни многие люди скептически относились к подобным взглядам. Точно так же не всегда было легко заинтересовать людей концепцией всеобщего мира. И меня очень ободряет то, что в настоящее время растет количество людей, более благосклонно откликающихся на такие идеи.

Я чувствую, что в результате множества тяжких испытаний, через которые человечество прошло в течение двадцатого века, мы стали более зрелыми. В пятидесятых и шестидесятых годах, а в некоторых частях земного шара и совсем недавно, многие воображали, что острые конфликты следует разрешать методами войны. Сегодня такой образ мыслей сохранился лишь в меньшинстве голов. И если в начале этого века немало людей полагало, что развивать общество следует методами строгой регламентации жизни, крах фашизма и последовавшее за ним падение так называемого "железного занавеса" показали, что это было безнадежное предприятие. История дала урок, из которого следует, что порядок, навязанный силой, долго продержаться не может. Более того, единодушное мнение (которого придерживаются и некоторые буддисты), что наука и духовность несовместимы, тоже пошатнулось. Сегодня, когда научное понимание природы реальности углубляется, это положение меняется. Поэтому люди начали проявлять больше интереса к тому, что я назвал нашим внутренним миром. Под этими словами я подразумеваю деятельность и функции сознания, или духа: наши сердце и ум. Во всем мире растет также понимание значимости окружающей среды, и все более осознается то, что ни люди по отдельности, ни даже целые нации не в состоянии решить свои проблемы в одиночку, что все мы нуждаемся друг в друге. Мне все это кажется весьма обнадеживающим ходом развития, имеющим далеко идущие последствия. Меня радует также и то, что, вне зависимости от того, насколько реализуются новые идеи, они, по крайней мере, сделали ясным то, что нам необходимо искать ненасильственные пути разрешения конфликтов в духе сближения. В наши дни также, как мы уже отмечали, растет понимание всеобщности прав человека, и все более понимается необходимость признать возможность многообразия в таких важных для всех областях, как, например, религия. В этом, я полагаю, отражается осознание необходимости более широких взглядов как отражения многообразия внутри самой человеческой семьи. А в результате, несмотря на то, что люди и народы продолжают страдать во имя идеологии, или религии, или прогресса, или развития, или экономики, - у угнетенных возникает новое чувство надежды. Хотя, без сомнения, нам будет трудно прийти к подлинному миру и гармонии, все же ясно, что это возможно. Нам есть к чему стремиться. А основа будущего - чувство ответственности каждого человека за всех остальных.

Развивая в себе ответственность по отношению к другим, мы начинаем творить более добрый, более сострадательный мир, о котором все мы мечтаем. Читатель может согласиться или не согласиться с моей защитой универсальной ответственности. Но, если верно то, что в связи со взаимозависимой природой реальности наше привычное различение себя и других в некотором смысле является преувеличением, и если на этой основе я вправе предположить, что нашей целью должно быть распространение нашего сострадания на всех остальных, мы не сможем избежать и того вывода, что сострадание (влекущее за собой этическое поведение) лежит в самой сердцевине всех наших действий, и личных, и общественных. Более того, хотя, разумеется, здесь есть открытые для обсуждения детали, я убежден, что всеобщая ответственность означает: сострадание действует и в политике. Оно подсказывает нам нечто важное о том, как вести себя в повседневной жизни, если мы хотим быть счастливы в том плане, как я характеризую счастье. Говоря так, я надеюсь, что любому ясно: я вовсе не призываю каждого отказаться от обычного образа жизни и принять некие новые правила или образ мыслей. Скорее я предполагаю, что человек, продолжая жить, как обычно, может измениться: стать лучше, сострадательнее и счастливее. А становясь более хорошими и более сострадательными людьми, мы сможем начать нашу духовную революцию.

Труд человека какой-то скромной профессии не менее нужен для благополучия общества, чем, скажем, труд врача, учителя, монаха или монахини. Всякого рода человеческие устремления несут потенции добра и благородства. Пока мы работаем с хорошими намерениями, думая: "Я делаю это для других", от этого выигрывает все общество. Но, когда забота о чувствах и благосостоянии других отсутствует, наша деятельность приобретает другое направление. При недостатке основных человеческих чувств религия, политика, экономика и прочее могут стать грязными. Вместо служения человечеству они могут способствовать его гибели.

Поэтому в дополнение к воспитанию чувства всеобщей ответственности нам необходимо стать по-настоящему ответственными людьми. Пока мы не применим наши принципы на практике, они останутся лишь словами. Так, например, искренне ответственному политику следует вести себя честно и последовательно. Деловому человеку следует учитывать нужды других в каждом своем начинании. Юристу следует использовать свои специальные знания для борьбы за справедливость.

Конечно, трудно точно сформулировать, как именно мы должны вести себя в соответствии с принципом всеобщей ответственности. Именно поэтому я и не думаю о каких-то определенных стандартах. Я надеюсь лишь на то, что, если написанное здесь покажется вам, читающему или читающей эту книгу, здравым, вы постараетесь быть сострадательными в повседневной жизни и что, благодаря чувству ответственности перед другими, вы сделаете, что в ваших силах, чтобы помочь другим. Если вы будете проходить мимо крана, из которого капает вода, вы завернёте его. Если вы увидите, что где-то понапрасну горит свет, вы его выключите. Если вы религиозный человек, встретив верующего другой религии, вы окажете ему такое же уважение, какое вам хотелось бы увидеть с его стороны. А если вы ученый и понимаете, что результаты ваших исследований могут стать причиной вреда для других, чувство ответственности заставит вас прекратить работу. В соответствии с собственными возможностями, понимая их ограниченность, вы сделаете то, что сможете. Только к такого рода обязательствам я и призываю. И если в какие-то дни в ваших поступках будет больше сострадания, чем в другие, - что ж, это нормально. А если то, что я говорю, не кажется вам полезным, тогда это неважно. Важно здесь то, что любые действия на пользу другим, любая принесенная нами жертва должны быть только добровольными и происходить из понимания пользы подобных поступков.

Во время моей недавней поездки в Нью-Йорк один из моих друзей рассказал мне, что количество миллиардеров в Америке увеличилось за несколько последних лет с семнадцати человек до нескольких сот. В то же самое время бедные остались бедными, а кто-то стал и еще беднее. Мне это кажется совершенно безнравственным. Это также может стать источником ряда проблем. Когда у миллионов людей нет даже самого необходимого для жизни - нормальной пищи, крова, образования и медицинского обслуживания, - несправедливость подобного распределения богатства выглядит просто позорно. Если бы каждый имел все нужное и более того, тогда, возможно, роскошный образ жизни выглядел бы допустимо. Ведь если это именно то, чего действительно хочет человек, трудно было бы доказать, что он обязан воздерживаться от реализации своего права жить так, как ему нравится. Но дела обстоят иначе. В этом общем для всех нас мире есть места, где люди выбрасывают излишки продуктов, в то время как другие рядом с ними - такие же, как мы, человеческие существа и среди них невинные дети - доходят до того, что ищут еду в отбросах, и многие умирают от голода. Поэтому, хотя я и не могу утверждать, что роскошная жизнь богатых людей является неправильной сама по себе, предполагая, что эти люди тратят свои собственные деньги, заработанные честно, - все же я должен сказать, что это недостойно, что это портит нас.

Более того, меня поражает то, что жизнь богатых людей зачастую до нелепости усложнена. Один мой друг, близко знакомый с чрезвычайно богатой семьей, рассказывал мне, что, когда они купаются в бассейне, то им каждый раз при выходе из воды подают свежий халат. И сколько бы раз в день они ни купались, халат каждый раз меняется. Невероятно! И даже нелепо. Я не понимаю, что именно подобный образ жизни может добавить к личному благополучию. Мы, люди, имеем только один желудок. Мы можем съесть лишь ограниченное количество пищи. Точно так же у нас всего десять пальцев, так что мы не можем надеть сотню колец. Поэтому, какие бы аргументы ни приводились тут в пользу возможности выбора, те лишние кольца, которые мы имеем, совершенно бесполезны в тот момент, когда мы действительно надеваем какое-то кольцо. Остальные просто лежат в коробочках. Достойное употребление богатства, как я объяснял членам одной в высшей степени преуспевающей семьи в Индии, - найти подходящую область филантропической деятельности. Той семье я сказал (поскольку они попросили моего совета), что, возможно, потратить деньги на образование будет наилучшим, что можно сделать в их случае. Будущее мира - в руках наших детей. Поэтому, если мы хотим принести в мир побольше сострадания - и тем самым создать более справедливое общество, - очень важно научить наших детей быть ответственными, заботливыми людьми. У тех, кто родился в богатстве или приобрел состояние своим трудом, есть огромные возможности помочь другим. Чрезвычайно жаль, когда такие возможности не используются, а богатство расточается на потворство собственным прихотям.

Я сам воспринимаю роскошную жизнь как нечто неприемлемое, и это чувство во мне настолько сильно, что, когда я останавливаюсь в комфортабельном отеле и вижу в ресторане людей, перед которыми стоят очень дорогие блюда и напитки, а снаружи при этом находятся люди, которым негде переночевать, - мне становится очень не по себе. От этого у меня усиливается ощущение того, что я ничем не отличаюсь ни от богатых, ни от бедных. Все мы одинаково хотим счастья и не желаем страдать. И у всех нас есть одинаковое право на счастье. В результате же мне начинает казаться, что, если бы я увидел идущую мимо демонстрацию рабочих, я бы наверняка присоединился к ней. Однако же говорящий эти слова человек - один из наслаждающихся удобствами отеля. Конечно, я должен пойти дальше. Правда и то, что у меня есть несколько дорогих наручных часов. И хотя я думаю, что, если продать их, я бы, пожалуй, смог построить на эти деньги несколько домиков для бедных, я до сих пор не сделал этого. Точно так же я чувствую, что, если бы я придерживался строгой вегетарианской диеты, то я не только стал бы лучшим образцом для подражания, но и помог бы спасти несколько невинных жизней животных. Однако я этого не делаю и поэтому должен признать расхождение между собственными принципами и практикой в некоторых областях. В то же самое время я не верю, что каждый может или должен стать таким, как Махатма Ганди, и жить так, как живет бедный крестьянин. Такая самоотверженность прекрасна и достойна величайшего восхищения. Но пароль другой: "делать столько, сколько можем", не впадая в крайности.

Подлинно нравственная жизнь, когда мы ставим на первое место нужды других и стремимся обеспечить их счастье, чрезвычайно сильно влияет на жизнь всего нашего общества. Если мы меняемся внутренне - разоружаясь благодаря конструктивному обращению с собственными отрицательными мыслями и чувствами, - мы в буквальном смысле меняем весь мир. У нас уже есть так много могучих инструментов для создания этичного и мирного окружения. Но некоторые из этих инструментов не используются в полную силу. Тут я хотел бы поделиться некоторыми собственными соображениями относительно того, как мы можем реально начать духовную революцию доброты, сострадания, терпения, терпимости, прощения и скромности.

Когда мы принимаем идеал заботы обо всех других, это значит, что он будет направлять нашу социальную и политическую деятельность. Я говорю так не потому, что предполагаю, будто мы сможем за одну ночь решить все социальные проблемы. Просто я убежден в том, что без того более широкого чувства сострадания, которое я предлагаю читателю ввести в свои действия, эти действия скорее повредят человечеству в целом, нежели послужат ему. Я уверен, что мы должны сделать практические шаги к осознанию нашей ответственности перед всеми другими и сейчас, и в будущем. Это верно даже для тех случаев, когда невелика практическая разница между действиями, руководимыми таким состраданием, и действиями, обусловленными, например, национальными интересами.

Хотя нет сомнения, что, если бы мои предложения относительно сострадания, внутренней дисциплины, мудрого различения и воспитания добродетели были широко внедрены, мир автоматически стал бы более добрым и спокойным местом, - но реальность, я уверен, вынуждает нас взяться за решение наших проблем и на уровне общества, и на уровне личности. Мир переменится, когда каждый человек предпримет попытку справиться со своими отрицательными мыслями и чувствами и когда мы начнем проявлять сострадание ко всем его обитателям, вне зависимости от того, связаны мы с ними непосредственно или нет.

Я лично не сомневаюсь в том, что существует множество областей, которые мы в особенности должны рассмотреть с позиций всеобщей ответственности. Сюда входят образование, средства массовой информации, окружающая среда, политика и экономика, мир и разоружение, межрелигиозное согласие. Каждая из этих областей играет жизненно важную роль в создании облика того мира, в котором мы живем, и я намерен кратко рассмотреть их все по очереди.

Но прежде я должен подчеркнуть, что я высказываю лишь свои личные взгляды. Вдобавок, это взгляды человека, не являющегося специалистом в технических аспектах данных вопросов. Но, даже если то, что я скажу, покажется спорным, я все же надеюсь, что читатель хотя бы ненадолго задумается. Конечно, ничего удивительного не будет в том, если разойдутся мнения относительно того, как именно могут быть внедрены в реальную жизненную политику сострадание, основные духовные ценности и внутренняя дисциплина, - сама по себе важность нравственного поведения, на мой взгляд, неоспорима.

Человеческий ум (lo) - это и источник всех проблем, и, при правильном управлении им, источник разрешения всех их. Те, кто приобрел большие знания, но кому не хватает добросердечия, могут пасть жертвами тревог и беспокойства, происходящих из невозможности осуществления желаний. И, напротив, глубокое понимание духовных ценностей производит противоположный эффект. Когда мы учим своих детей приобретать знания без сострадания, их отношение к другим вполне может стать смесью зависти к более высоким, агрессивной конкуренции по отношению к равным и презрения к тем, кому повезло меньше. А от этого разрастаются алчность, самонадеянность, неумеренность, и очень быстро утрачивается счастье. Знания очень важны. Но куда важнее то, как они применяются. А это уже зависит от наших сердца и ума.

Образование - нечто гораздо большее, нежели просто передача знаний и умений, посредством которых достигаются узкие цели. Это также нечто такое, что открывает детям глаза на нужды и права других. Мы должны показать детям, что их поступки имеют всеобщую значимость. И мы должны каким-то образом найти путь к пробуждению в детях естественного сопереживания, чтобы они смогли затем обрести чувство ответственности по отношению к другим. Ведь именно оно побуждает нас к действию. И в самом деле, если нам придется выбирать между обучением и добродетелью, то ведь второе определенно обладает гораздо большей ценностью. Доброе сердце, являющееся плодом добродетели, само по себе чрезвычайно полезно для человечества. А простое знание - нет.

Так как же нам обучать своих детей нравственности? Мне кажется, что в целом современная образовательная система пренебрегает обсуждением этических вопросов. Возможно, это и ненамеренно, а просто сложилось в ходе исторического развития. Светская образовательная система складывалась в те времена, когда религиозные институты чрезвычайно сильно влияли на жизнь всего общества. И поскольку этические и вообще человеческие ценности были и в основном до сих пор остаются в ведении религии, то дело сложилось так, что эта сторона образования включалась в религиозное воспитание. Это неплохо действовало, пока влияние религии не начало уменьшаться. Потребность осталась, но не удовлетворяется. Поэтому мы должны искать какой-то другой путь объяснения детям важности основных человеческих ценностей. И мы должны помочь им развить эти ценности.

В конечном счете, разумеется, важность заботы о других узнается не на словах, а на деле: из нашего примера. Именно поэтому обстановка в семье является жизненно важным компонентом в воспитании ребенка. Если в доме нет атмосферы заботы и сочувствия, если родители не обращают внимания на ребенка, - нетрудно понять вредоносный эффект подобных обстоятельств. Дети начинают чувствовать себя беспомощными и беззащитными, их умы часто возбуждаются. И наоборот, если дети постоянно чувствуют любовь и защиту, они счастливы и более уверены в своих способностях. Улучшается и физическое здоровье малышей. И мы видим, что они начинают интересоваться не только самими собой, но и окружающими. Домашняя обстановка важна также и потому, что именно у родителей дети учатся дурному поведению. Если, например, отец постоянно ссорится со своими знакомыми или отец и мать постоянно ругаются между собой, то, хотя поначалу ребенку это может не нравиться, постепенно он начнет воспринимать такое положение вещей как вполне нормальное. И эту науку он затем вынесет из дома в окружающий мир.

Ясно и то, что этические нормы, которым детей учат в школе, должны реально осуществляться. Здесь особая ответственность ложится на учителей. Своим поведением они могут заставить детей запомнить себя на всю жизнь. Если учитель принципиален, дисциплинирован, сострадателен, - эти ценности легко запечатлеются в детском уме. Именно поэтому уроки педагога, обладающего положительной мотивацией (kung long), глубже всего проникают в умы учеников. Это я знаю из своего личного опыта. В детстве я был очень ленив. Но я куда более успешно впитывал наставления моих воспитателей в те дни, когда ощущал их любовь и заботу, - в отличие от тех дней, когда кто-либо из них бывал резок или бесчувствен.

Что касается специфики образовательного процесса, то это дело специалистов. Поэтому я ограничусь лишь несколькими предложениями. Первое из них состоит в том, что для пробуждения в юном человеке понимания важности основных человеческих ценностей лучше не представлять ему социальные проблемы как чисто этические или религиозные. Важно подчеркивать, что здесь ставкой является наше выживание. Тогда дети увидят, что держат в руках будущее. Второе - то, что я верю, что в классах можно и нужно учить диалогу. Если представить студентам спорный вопрос и предложить обсудить его, это может стать прекрасным способом ввести молодежь в концепцию ненасильственного разрешения конфликтов. В действительности, если бы в учебных заведениях это заняло бы достойное место, можно надеяться, что это оказалось бы полезным даже для семейной жизни. Видя, что родители ссорятся, подросток, уже понявший ценность диалога, невольно скажет: "О, нет! Это не метод! Вы должны поговорить, обсудить всё, как следует".

И наконец, очень важно устранить из наших школьных программ стремление представлять других в негативном свете. Можно не сомневаться в том, что в некоторых частях мира при изучении, например, истории насаждают фанатизм и расизм по отношению к другим обществам. Разумеется, это неправильно. Это ничего не добавляет к счастью всего человечества. Сейчас более, чем когда-либо, мы нуждаемся в том, чтобы показать нашим детям: различия между "моей страной" и "твоей страной", "моей религией" и "твоей религией" имеют второстепенное значение. Скорее мы должны подчеркивать ту мысль, что мое право на счастье весит ничуть не больше, чем право других людей. Это не значит, что я предлагаю учить детей пренебрегать культурой и историческими традициями их родины. Наоборот, очень важно, чтобы они впитали все это в себя. Детям полезно научиться любить свою страну, свою религию, свою культуру и так далее. Опасность возникает лишь тогда, когда все это перерастает в узколобый национализм, расовое чванство и религиозный фанатизм. Здесь снова уместно вспомнить Махатму Ганди. Хотя он получил очень хорошее образование на Западе, он никогда не забывал о богатом наследии индийской культуры и никогда не отказывался от него.

Если образование представляет собой один из наиболее мощных видов оружия в наших поисках лучшего, более спокойного мира, то второе такое оружие - средства массовой информации. Как хорошо известно всем политикам, они уже не единственный авторитет в обществе. Вместе с газетами и книгами радио, кино и телевидение оказывают на людей такое влияние, какое и представить было невозможно сотню лет назад. Эта сила налагает огромную ответственность на всех, кто работает в сфере массовой информации. Но она также налагает огромную ответственность и на каждого из нас, - на всех, кто слушает, читает и смотрит. Мы тоже играем свою роль. Мы не бессильны перед средствами массовой информации. В конце концов, выключатель всегда у нас под рукой.

Это не значит, что я выступаю в защиту лишь безликих новостей или исключительно развлекательных программ. Наоборот, в том, что касается, например, журналистских расследований, я уважаю и одобряю вмешательство средств массовой информации. Не все слуги народа честно выполняют доверенные им обязанности. Поэтому очень полезно иметь журналистов, носы у которых длинные, как хоботы слонов, - они шныряют вокруг и вытаскивают на свет все, что находят неправильного. Нам необходимо знать, что та или иная знаменитость за приятной внешностью скрывает весьма иные черты характера. В личности не должно быть расхождений между внешним и внутренним. В конце концов, это ведь один и тот же человек. А расхождения заставляют предположить, что доверять ему нельзя. В то же самое время чрезвычайно важно, чтобы расследователи не поддавались недобрым мотивам. Без справедливого и уважительного отношения к чужим правам само расследование может стать грязным.

В том, что касается излишнего внимания средств массовой информации к сексу и насилию, необходимо учесть многие факторы. Прежде всего очевидно, что многие зрители наслаждаются сенсационностью подобных репортажей. Во-вторых, я очень сомневаюсь в том, что передачи, в которых предостаточно откровенного секса и насилия, сделаны с намерением причинить какой-то вред. Мотивы создания тут явно чисто коммерческие. К тому же, на мой взгляд, хорош или плох сам по себе показ, менее важно, чем то, может ли он иметь нравственно благотворный эффект. Если, посмотрев фильм с жестокими сценами, зритель проникнется состраданием, то, возможно, такая демонстрация зла имеет оправдание. Но, если избыток сцен насилия приведет к безразличию, - тогда, я думаю, оправдать это невозможно. Ведь ожесточение сердца опасно. Оно слишком легко приводит к исчезновению сопереживания.

Когда средства массовой информации слишком пристально рассматривают отрицательные стороны человеческой натуры, возникает опасность, что нас убедят в том, что насилие и агрессия - её главные характеристики. Но я уверен, что это ошибка. То, что жестокость постоянно освещается в печати, предполагает прямо противоположное. Хорошие новости не подчеркиваются потому, что их слишком много. Подумаем о том, что каждое мгновение в мире совершаются миллионы добрых поступков. И хотя можно не сомневаться, что в то же самое время будет совершено немало актов насилия, их число наверняка намного меньше. Средства массовой информации, обладай они этической ответственностью, должны были бы отразить этот простой факт.

Понятно, что необходимо как-то регулировать средства массовой информации. То, что мы запрещаем нашим детям смотреть определенные передачи, говорит о том, что мы уже решили, в зависимости от разных обстоятельств, что для нас приемлемо, а что - нет. Но, хотя правильный путь решения - законодательный, иной раз трудно вынести суждение. В том, что касается этики, дисциплина может быть эффективной лишь в том случае, если исходит изнутри. Возможно, наилучший путь обеспечения здорового развития средств массовой информации - это правильное воспитание и образование наших детей. Если мы научим их понимать свою ответственность, они станут более разборчивыми и в отношении средств массовой информации.

Хотя, наверное, было бы слишком оптимистичным надеяться, что средства массовой информации действительно начнут пропагандировать идеалы и принципы сострадания, все же хотелось бы ожидать, что те, кто работает в этой сфере, примут в расчет её возможное отрицательное воздействие. По крайней мере, им бы не следовало пропагандировать такие отрицательные вещи, как, например, проявления расизма. Но что еще можно сделать, я не знаю. Может быть, мы сумеем найти способ, чтобы сблизить тех, кто пишет сценарии для документальных и развлекательных программ, со зрителями, читателями, слушателями?

Если и есть область, по отношению к которой и образовательная система, и средства массовой информации должны нести особую ответственность, то это, я уверен, наше природное окружение. Эта ответственность тоже касается не столько того, насколько правильно мы обращаемся с окружающей средой, сколько просто нашего выживания. Окружающая нас природа - это наш дом. Необязательно считать её чем-то священным; это просто место, где мы живем. Поэтому в наших собственных интересах заботиться о ней. Это всего лишь здравый смысл. Но лишь недавно народонаселение планеты и сила науки и техники достигли той точки, когда уже начали непосредственно влиять на природу. Другими словами, до сих пор наша Мать-Земля выдерживала нашу неаккуратность. Теперь же настал такой момент, когда она уже не может молча терпеть наше поведение. Проблемы, возникающие из загрязнения окружающей среды, можно рассматривать как ее отклик на нашу безответственность. Земля предостерегает, что и ее терпение может иметь пределы.

Нигде последствия нашей неспособности соблюдать дисциплину в отношениях с окружающей средой не видны так отчетливо, как в сегодняшнем Тибете. Не будет преувеличением сказать, что тот Тибет, в котором я вырос, был раем дикой природы. Любой путешественник, посещавший Тибет до середины двадцатого века, отмечал это. На диких животных почти не охотились, - разве что в самых отдаленных районах, где невозможно выращивать зерно. Более того, правительственные чиновники обычно ежегодно рассылали указы в защиту дикой природы: "Никто, - говорилось в них, - будь он беден или богат, не должен причинять вреда или обращаться жестоко с живыми существами в воде или в лесу". Исключениями были только крысы и волки.

Я помню, в юности, во время поездок за пределы Лхасы я видел множество диких животных. Самые яркие мои воспоминания о трехмесячном путешествии через весь Тибет из моего родного Такцера на востоке к Лхасе, где меня в четырехлетнем возрасте официально провозгласили Далай-ламой, - это воспоминания о диких зверях, которые встречались нам по дороге. Огромные стада кьянгов (диких ослов) и дронгов (дикие яки) свободно бродили на необъятных просторах. Время от времени мы замечали пронесшееся мимо стадо гова, пугливых тибетских газелей, или ва, белогубых оленей, или цо, наших величественных антилоп. Я помню также, как был очарован маленькими чиби, пищухами, собиравшимися на травянистых полянках. Они были такими дружелюбными! Мне нравилось смотреть на птиц - на благородных гхо (бородатых орлов), парящих над монастырями, расположенными высоко на горных склонах, на стаи гусей (нангбар) и время от времени, по ночам, слышать призыв вукпа (ушастых сов-полуночниц).

Даже в Лхасе никто не чувствовал себя оторванным от природы. В моей комнате на верхнем этаже Поталы, зимней резиденции далай-лам, я в детстве проводил долгие часы, наблюдая за красноклювыми кьюнгкар, гнездившимися в расщелинах стен. А возле Норбулинки, летней резиденции, я часто видел парочки трунг-трунг (японских черношеих журавлей), живших на болоте, - по-моему, эти птицы просто олицетворяют собой элегантность и грацию. А кроме них, вокруг жило множество других тибетских животных: медведи и горные лисы, чанку (волки), и сазык (прекрасные снежные барсы), и зык (рыси), нагонявшие страх на кочевников, и огромные панды с добродушными мордами, водившиеся на границе Тибета и Китая.

Как это ни печально, однако теперь уже в Тибете не найти этого изобилия дикой жизни. Отчасти из-за охоты, но прежде всего из-за разрушения их мест обитания, - ведь после полувека оккупации Тибета от них почти ничего не осталось. Все без исключения тибетцы, побывавшие в Тибете после тридцати-сорока лет оккупации, говорили мне о поразительном отсутствии диких зверей. Если прежде дикие звери часто подходили совсем близко к человеческому жилью, то нынче их вообще трудно найти хоть где-нибудь.

В равной мере тревожит и уничтожение тибетских лесов. В прошлом склоны гор были сплошь покрыты деревьями; сейчас те, кто побывал в Тибете, сообщают, что склоны гор чисто выбриты, как голова монаха. Правительство в Пекине признало, что трагические наводнения на западе Китая и дальше на равнинах отчасти вызваны именно этим. И, тем не менее, я постоянно слышу о круглосуточно идущих караванах грузовиков, вывозящих древесину из Тибета на восток. Это особенно трагично из-за того, что Тибет - страна горная, с суровым климатом. Ведь восстановление лесов потребует огромного труда и заботы. К несчастью, не слышно, чтобы этим кто-то занимался.

Все это совсем не значит, что мы, тибетцы, в течение нашей истории были сознательными "борцами за сохранение природы". Ничего подобного. Мысль о том, что теперь называют "загрязнением", просто никогда не приходила нам в голову. Нечего и отрицать, что в этом смысле мы были просто избалованы. Маленькие общины жили на огромных пространствах с чистым сухим воздухом и изобилием прозрачной горной воды. Наше полное неведение в отношении чистоты привело к тому, что, когда мы, тибетцы, были вынуждены эмигрировать, мы были поражены, обнаружив, например, что существуют реки, воду из которых нельзя пить. Мать-Земля терпела наше поведение, как терпят матери выходки единственного ребенка, что бы он ни делал. В результате мы не научились должным образом соблюдать чистоту и гигиену. Люди могут плевать и сморкаться на улице, совсем не думая о том, что делают. Вот сейчас, говоря это, я вспоминаю одного пожилого кхампу*, бывшего телохранителя, который каждый день обходил вокруг моей резиденции в Дхарамсале (это популярный обряд почитания). К несчастью, он постоянно страдал бронхитом. Бронхит обострялся из-за дымящихся благовоний, которые он нёс в руке. Поэтому на каждом углу он был вынужден останавливаться, чтобы откашляться, и при этом так отчаянно отхаркивался, что я иной раз задумывался, пришел ли он действительно помолиться или просто поплевать как следует!

За те годы, что мы были беженцами, я очень заинтересовался вопросами окружающей среды. Тибетское правительство в эмиграции уделяет особое внимание тому, чтобы объяснить нашим детям их ответственность как жителей этой хрупкой планеты. И я никогда не упускал возможности поговорить на эту тему. В особенности я всегда подчеркиваю необходимость учитывать, как наши поступки влияют на окружающую среду или как они могут повлиять на нее. Признаю, зачастую об этом трудно судить. Мы не можем сказать наверняка, каковы будут конечные результаты, например, уничтожения лесов, как это повлияет на почву и на уровень осадков в данной местности, как это связано с климатом всей планеты. Ясно лишь то, что мы, люди, - единственный вид, обладающий возможностью уничтожать Землю, и сами это знаем. Ни у птиц, ни у насекомых нет такой власти, нет ее и у каких-либо млекопитающих. А если уж мы в состоянии разрушать Землю, то мы в состоянии и защищать ее.

Чрезвычайно важно искать такие способы производства, которые не будут губить природу. Нам необходимо найти возможность сократить потребление древесины и других ограниченных природных ресурсов. Я не специалист в этой области, я не могу предложить, как именно это сделать. Я лишь знаю, что это возможно при наличии решимости. Например, я помню, что во время поездки в Стокгольм несколько лет назад я услышал, что впервые за много лет рыба вернулась в реку, протекающую через город. До недавних пор из-за промышленного загрязнения воды рыбы там не было. И улучшения добились отнюдь не за счет закрытия всех местных фабрик. Точно так же, когда я был в Германии, мне показали индустриальное предприятие, спроектированное так, что оно не загрязняло окружающую среду. Так что явно есть способ ограничить вред, наносимый природе, не останавливая промышленность. Это не значит, что я верю, будто мы можем положиться на одну только технологию, чтобы решить все наши проблемы. Не верю я и в то, что мы можем позволить себе продолжать разрушительную деятельность в ожидании тех времен, когда будут разработаны технологии для восстановления разрушенного. Кроме того, окружающая среда в исправлении не нуждается, - наше поведение по отношению к природе - вот что нуждается в изменении. Я не знаю, возможно ли вообще исправление того вреда, какой наносит природе, например, принявший угрожающие размеры парниковый эффект, - хотя бы теоретически. А если предположить, что возможно, то мы должны спросить, осуществимы ли перемены в необходимых масштабах. И во что обойдется весь этот процесс, если оценивать его с точки зрения расхода природных ресурсов? Подозреваю, что цена может оказаться непомерно высокой. В то же время во многих областях - таких, например, как гуманитарная помощь голодающим - уже недостает средств, чтобы обеспечить необходимую работу. Поэтому, хотя кто-то и может возразить, что средства в конце концов отыщутся, в нравственном отношении, при наличии таких нехваток, оправдать все это почти невозможно. Не может быть правильной трата огромных средств лишь для того, чтобы индустриально развитые нации могли продолжать свою вредоносную деятельность, в то время как людям в других странах нечего есть.

Всё это указывает на необходимость осознать всеобщую значимость наших поступков и, основываясь на этом, стать воздержаннее. Необходимость этого видна в особенности ярко, когда мы обращаем внимание на рост народонаселения. Хотя, с точки зрения всех основных религий, чем больше людей, тем лучше, и хотя последние научные изыскания позволяют сделать вывод, что через столетие количество людей на планете может резко уменьшиться, все же я уверен, что мы не можем игнорировать этот вопрос. Возможно, мне как монаху и не пристало рассуждать об этом. Но я уверен, что планирование семьи чрезвычайно важно. Конечно, я вовсе не предполагаю, что вообще не надо иметь детей. Человеческая жизнь драгоценна, и супружеским парам следует обзаводиться малышами, если, конечно, у них нет серьезных причин к отказу от этого. Я думаю, что отказ от детей лишь для того, чтобы наслаждаться полнотой жизни, не неся при этом никакой ответственности, совершенно неверен. Но в то же самое время супруги должны подумать и о том, как увеличение человеческой популяции повлияет на естественную среду. В особенности это важно теперь, при современных технологиях.

К счастью, все больше и больше людей начинают понимать важность нравственной дисциплины как средства создания здорового мира. Поэтому я оптимистически надеюсь, что катастрофа может быть предотвращена. Сравнительно недавно лишь единицы размышляли о том, как деятельность человека влияет на нашу планету. Но сегодня уже существуют даже политические партии, поставившие своей главной целью охрану природы. Более того, то, что воздух, которым мы дышим, вода, которую мы пьем, леса и океаны с миллионами обитателей и метеорологические явления, обусловливающие климат планеты, не знают национальных границ, рождает надежду. Ведь все это значит, что ни одна страна, будь она богатой и могущественной или бедной и слабой, не может не заботиться об этом.

В том, что касается отдельного человека, проблемы, возникающие из-за нашей небрежности в отношениях с окружающей средой, служат сильным напоминанием о том, что все мы можем внести свой вклад в их решение. И если действия одного-единственного человека могут и не оказать заметного влияния, то действия миллионов наверняка окажут. А это значит, что всем живущим в индустриально развитых странах необходимо всерьез задуматься об изменении своего образа жизни. Тот факт, что население всего мира имеет равные права на улучшение стандартов жизни, в определенном смысле важнее того, чтобы самые богатые продолжали жить по-своему. Если этого можно добиться без причинения природе катастрофического вреда - из которого возникнут отрицательные последствия для счастья всего мира, - то более богатым странам следует показать пример. Цена безмерно растущих стандартов уровня жизни просто слишком высока для планеты, а следовательно, и для человечества.

Все мы мечтаем о более добром и счастливом мире. Но, если мы хотим превратить мечту в реальность, мы должны добиться, чтобы всеми нашими поступками руководило сострадание. Это в особенности верно в отношении нашей политики и экономики. Видя, что едва ли не половина населения мира страдает от нехватки необходимого - хорошей пищи, жилья, медицинской помощи и образования, - я уверен, что нам необходимо задать себе вопрос, действительно ли мы избрали наиболее мудрый путь развития. Думаю, что нет. Если бы казалось, что после еще пятидесяти лет подобной жизни мы сможем совершенно уничтожить нищету, тогда, может быть, сегодняшняя несправедливость в распределении богатства и могла быть оправдана. Но скорее будет наоборот: если нынешнее направление развития не изменится, бедные наверняка станут еще беднее. И только наше врожденное чувство честности и справедливости подсказывает, что мы не вправе это допустить.

Конечно, я не слишком много знаю об экономике. Но я нахожу затруднительным избежать того вывода, что состояния богатых людей сохраняются за счёт пренебрежения интересами бедных, в особенности в части международных долгов. Говоря так, я совсем не имею в виду, что неразвитые страны не несут доли ответственности за свои проблемы. Я также не возлагаю вину за социальные и экономические болезни на политиков и чиновников. Я не отрицаю того, что даже в самых демократических странах мира легко можно услышать далекие от реальности обещания политиков и их хвастовство по поводу того, что они сделают, когда будут избраны. Но ведь эти люди не упали с неба. А значит, если в некой конкретной стране политики коррумпированы, мы скорее всего обнаружим, что и в обществе этой страны недостает нравственности и что люди, её населяющие, не ведут нравственную жизнь. В подобных случаях не совсем справедливо со стороны избирателей критиковать своих политических деятелей. С другой стороны, когда у народа есть здоровые ценности и люди придерживаются в своей жизни нравственной дисциплины, заботясь об интересах других, то и избранные таким обществом руководители будут совершенно естественным образом уважать те же самые ценности. Таким образом, каждый из нас играет роль в созидании общества, в котором высший приоритет имеет забота о другом, основанная на сопереживании.

К экономической политике следует прилагать те же мерки, что и ко всем прочим областям человеческой деятельности. Чувство всеобщей ответственности имеет здесь решающее значение. Однако я должен признать, что мне трудно предложить что-либо конкретное в части применения духовных ценностей в коммерции. Это потому, что тут слишком большую роль играет конкуренция. Так что взаимоотношения между сопереживанием и прибылью поневоле слишком хрупки. Но все-таки я не думаю, что так уж невозможна более творческая конкуренция. Ключевым фактором тут является мотивация занятых в коммерции. Если намерением является эксплуатация или уничтожение других, то, понятно, результат не будет положительным. Но, когда конкуренция сопровождается духом щедрости и добрыми намерениями, результат, несмотря на определенную степень страданий тех, кто остался в проигрыше, все же будет, по крайней мере, не слишком вредоносным.

Здесь снова можно возразить, что реальность коммерции такова, что реально нельзя ожидать от коммерсантов предпочтения людских интересов прибыли. Однако нам следует помнить: те, кто руководит мировой промышленностью и коммерческими предприятиями, тоже люди. Даже наиболее ожесточившиеся признают, что неправильно искать прибыли вне зависимости от последствий. Если бы было не так, наркобизнес не считался бы дурным делом. Таким образом, тут снова от каждого из нас требуется взращивание в себе сострадания. Чем больше мы этим занимаемся, тем более коммерческое предпринимательство будет отражать основные человеческие ценности.

Если же, наоборот, мы станем пренебрегать этими ценностями, то неизбежным образом ими начнет пренебрегать и коммерция. И это не идеализм. История демонстрирует, что многие положительные изменения в человеческом обществе произошли именно благодаря состраданию. Подумайте, например, об отмене работорговли. Если мы взглянем на эволюцию человеческого общества, мы поневоле увидим то, что послужило причиной положительных перемен. Прогрессом движут идеалы. Не обращать на это внимания и утверждать, что нам только и нужно, что быть "реалистами" в политике, - жестокая ошибка.

Наши проблемы экономического неравенства ставят очень серьезные вопросы перед всей человеческой семьей. Тем не менее, сейчас, когда мы вступаем в новое тысячелетие, я верю, что у нас немало поводов для оптимизма. В начале и середине двадцатого века царствовало убеждение, что политическая и экономическая власть куда важнее истины. Я думаю, теперь это меняется. Даже самые богатые и наиболее могущественные нации понимают, что нет смысла пренебрегать основными человеческими ценностями. Мнение, что и в международных отношениях может найтись место этике, также завоевывает новые позиции. Независимо от того, выражается ли это впоследствии в значимых действиях, все же слова типа "примирение", "ненасилие" и "сострадание" стали дежурными в речах политиков. Это полезная тенденция. Еще я вижу из собственного опыта, что во время поездок в разные страны меня часто просят говорить о мире и сострадании, причем перед довольно большими аудиториями, - зачастую более тысячи человек. Я сильно сомневаюсь, что подобные темы могли бы привлечь такое количество людей лет сорок-пятьдесят назад. Подобные изменения показывают, что в целом мы, люди, теперь придаем больше значения основным человеческим ценностям, таким, как справедливость и истина.

Меня также ободряет тот факт, что чем далее развивается мировая экономика, тем более взаимозависимой она становится. В результате каждая нация начинает в большей или меньшей мере зависеть от других наций. Современная экономика, как и окружающая среда, не знает границ. Даже те страны, что открыто проявляют враждебность друг к другу, вынуждены сотрудничать при использовании мировых ресурсов. Часто, например, через их территории протекают одни и те же реки. А чем более взаимозависимы наши экономические отношения, тем более взаимозависимой должна стать и наша политика. Так, мы увидели, как Европейский Союз вырос из маленькой группы торговых партнеров в нечто, приближающееся к конфедерации государств, число членов которой к настоящему времени стало двузначным. Мы видим возникновение подобных объединений, пусть пока не таких масштабных, во всем мире: Ассоциация стран Юго-Восточной Азии, Организация Африканского Единства, Организация стран-экспортеров нефти, - если назвать только три. Каждая из них свидетельствует о человеческом стремлении объединяться ради общего блага и отражает продолжающееся развитие человеческого общества. То, что начиналось как относительно небольшие племенные союзы, развилось через основание городов-государств к образованию наций и к современным союзам, объединяющим сотни миллионов людей и все более и более стирающим географические, культурные и этнические деления. Я уверен, что это направление развития должно и будет продолжаться.

Однако мы не можем отрицать, что параллельно с расширением таких политических и экономических союзов совершенно необходимо действовать в направлении большей консолидации по линиям этнической или расовой принадлежности, языка, религии и культуры, - часто в обстановке насилия, следующего за ослаблением национальной государственности. Что нам делать, чтобы справиться с этим кажущимся парадоксом, - стремлением, с одной стороны, к транснациональному объединению одних групп и, с другой - местническим настроениям? На деле нет необходимости противопоставлять одно другому. Мы вполне можем представить региональные сообщества, объединённые в торговле, социальной политике и системе безопасности, но состоящие из множества этнических, культурных, религиозных и прочих групп. Здесь могут быть созданы законодательные системы, защищающие основные человеческие права, общие для широкого объединения, и предоставляющие входящим в него общинам свободу вести свой образ жизни. В то же самое время важно, чтобы создание подобных союзов происходило добровольно и на основе понимания того, что интересы каждой из малых групп легче соблюсти благодаря сотрудничеству. Тут не должно быть никакого давления. Ведь задача и требование нового тысячелетия - именно поиск путей к достижению межнационального, или, скорее, межобщинного, сотрудничества, внутри которого будет признаваться различие между людьми и будут уважаться права каждого.

Председатель Мао сказал однажды, что политическая власть приходит из дула винтовки. Конечно, верно, что насилием можно достичь каких-то временных целей, но оно не поможет получить нечто непреходящее. Если мы оглянемся на историю, мы увидим, что любовь человечества к миру, справедливости и свободе всегда со временем побеждала жестокость и тиранию. Именно поэтому я так горячо верю в ненасилие. Насилие порождает насилие. Насилие означает только одно: страдание. Теоретически возможна такая ситуация, когда единственным путем предотвращения крупномасштабного конфликта станет вооруженное вторжение, предпринятое на ранней стадии. Но проблема тут та, что очень трудно, если не невозможно, предсказать результаты насилия. К тому же мы не можем быть уверены в его справедливости даже в начальный момент. Оценка возможна лишь при ретроспективном взгляде. Уверенным можно быть только в одном: там, где есть насилие, всегда неизбежно страдание.

Кое-кто может сказать, что, хотя преданность Далай-ламы ненасилию и достойна высокой оценки, все же это не реалистично. На деле же куда более наивно предполагать, что созданные самим человеком проблемы, ведущие к насилию, когда-либо могут быть решены в схватке. Заметьте, кстати, что ненасилие было основной идеей политических революций, пронесшихся по миру в восьмидесятые годы.

Я убежден: основная причина того, что так много людей говорит о непрактичности пути ненасилия, кроется в том, что вступление на этот путь кажется капитуляцией; мы лишаемся мужества. Тем не менее, если недавно было достаточно желать мира только своей родной земле, или даже только местности, то сегодня мы говорим о мире во всем мире. Только это и имеет смысл. Никуда не деться от того, что взаимосвязи человечества ныне чрезвычайно сложны; поэтому единственный мир, о котором стоит рассуждать, - это всеобщий мир.

Одним из наиболее обнадеживающих аспектов жизни последнего века является возникновение международных мирных движений. Если сегодня мы слышим о них меньше, чем в дни окончания холодной войны, то это, пожалуй, потому, что их идеалы уже впитались в массовое сознание. Однако я говорю о мире - и что же я имею в виду? Разве у нас нет оснований считать, что война - это, к сожалению, естественная форма человеческой активности? Здесь мы должны провести различие между миром как простым отсутствием войны и миром как состоянием безмятежности, основанным на глубоком чувстве безопасности, которое рождается из взаимного понимания, терпимости к чужим взглядам и уважения к правам других. Мир в этом смысле - совсем не то, что мы, например, наблюдали в Европе в течение четырех с половиной десятилетий холодной войны. Это была лишь видимость мира. Основными предпосылками, на которых он держался, были страх, и подозрительность, и странная психология обеспечения взаимного уничтожения (правильно сокращавшаяся как MAD*). И "мир", которым характеризовался период холодной войны, был столь ненадежен, столь хрупок, что любая серьезная ошибка в понимании намерений другой стороны могла иметь катастрофические последствия. Оглядываясь назад, в особенности узнав теперь о том, как небрежно управлялись иногда системы вооружения, я думаю, что мы лишь каким-то чудом избежали гибели!

Мир, равно как и война, - не есть нечто, существующее независимо от нас. На самом деле определенные личности - политические лидеры, высшие должностные лица, армейские генералы - несут особую ответственность за мир. Но ведь эти люди не явились ниоткуда. Они родились и выросли не в дальнем космосе. Как и всех нас, их кормили своим молоком любящие матери. Они - члены нашей человеческой семьи, они воспитывались в том обществе, которое все мы, как отдельные личности, помогали создать. Следовательно, мир во всем мире зависит от мира в сердцах людей. А это в свою очередь зависит от того, насколько все мы следуем этике, дисциплинируя свои реакции на отрицательные мысли и чувства и развивая основные духовные качества.

Если подлинный мир представляет собой нечто более глубокое, нежели хрупкое равновесие взаимной враждебности, если в конечном итоге он зависит от разрешения внутреннего конфликта, то что нам сказать о войне? Хотя, как это ни парадоксально, целью большинства военных кампаний является мир, на деле война похожа на огонь в человеческом сообществе, огонь, питаемый человеческими жизнями. Так же и в том, как она распространяется, она очень похожа на огонь. Если, например, мы посмотрим на ход недавнего конфликта в бывшей Югославии, мы увидим: то, что возникло как относительно ограниченная стычка, очень быстро захватило весь регион. Точно так же, если мы взглянем на конкретные эпизоды, то увидим: туда, где командиры находят слабые точки, они немедленно посылают подкрепление, - а это все равно что бросать людей в костер. Но мы не обращаем на это внимания, поскольку для нас это привычно. Мы не можем осознать, что сама природа войны - холодная жестокость и страдание.

Печальная правда состоит в том, что мы живем в таких условиях, при которых война воспринимается как нечто волнующее и даже почетное: солдаты маршируют в нарядной форме (которая так привлекает детишек), с военными оркестрами. Мы воспринимаем убийство как нечто ужасное, но война в нашем уме не связывается с преступлением. Наоборот, в ней видят возможность продемонстрировать умение и храбрость. Мы рассуждаем о героях войны, и получается, что чем большее число людей убито, тем более героичен некий воин. Еще мы говорим о том или ином виде вооружения как о блестящем образце технологии, забывая, что, когда этот образец пустят в ход, он начнет калечить и убивать живых людей. Вашего друга, моего друга, наших матерей, наших отцов, наших сестер и братьев, вас и меня.

Но ещё хуже то, что в современной войне цели тех, кто ее развязывает, зачастую не имеют отношения к конкретному конфликту. В то же время воздействие войны на тех, кто в ней не участвует, сильно возросло. Больше всего в наши дни от войны страдают совершенно невинные, - и не только семьи тех, кто сражается, но в гораздо большей степени простые граждане, часто вообще не имеющие отношения к конфликту. Даже после того, как война заканчивается, продолжаются огромные страдания - из-за того, что в земле остались мины и отравляющие вещества после использования химического оружия, не говоря уж об экономических трудностях, рожденных военными действиями. А это значит, что все больше и больше женщин, детей и стариков становятся главными жертвами войны.

Реальность современных военных действий такова, что они становятся похожими почти на компьютерную игру. Постоянно растущая сложность и изощренность оружия превосходят воображение среднего человека. Разрушительные возможности такого вооружения настолько ошеломляющи, что, какие бы аргументы ни приводились в пользу войны, все равно аргументов против нее найдется куда больше. Для нас могла бы быть почти простительной грусть по древним битвам. Ведь тогда, по крайней мере, враги встречались лицом к лицу. Страдания войны не отрицались. К тому же в те дни правители обычно сами вели в бой свои войска. Если правителя убивали, тем, как правило, заканчивалось и сражение. Но с усложнением технологий генералы стали предпочитать держаться глубоко в тылу. В наши дни они могут прятаться в тысячах миль от места военных действий, в подземных бункерах. При мысли об этом я готов даже вообразить себе "умную" пулю, которая умеет отыскивать тех, кто решил начать войну. Пожалуй, это было бы более справедливо: и на основании этого я мог бы приветствовать такое оружие, которое избирательно устраняет виновников войн, не задевая ни в чем не повинных людей.

В связи с тем, что оружие по определению обладает способностью разрушать, мы должны признать, что, будь оно предназначено для наступательных или для оборонительных целей, все же существует оружие единственно для того, чтобы уничтожать людей. Но, если даже мы полагаем, что мир полностью зависит от разоружения, мы должны также осознать, что оружие не действует само собой. Хотя оно и предназначено для убийства, пока оно остается на складах, оно не может причинить физического вреда. Кто-то должен нажать на кнопку, чтобы взлетела ракета, или на спусковой крючок, чтобы вылетела пуля. Никакая "злая сила" сделать этого не может. Может лишь человек. Поэтому для установления мира требуется, чтобы мы начали демонтировать нами же созданные военные структуры. Мы не можем надеяться на то, что будем наслаждаться миром в подлинном смысле этого слова, пока сохраняется возможность того, что несколько человек решат продемонстрировать свою военную мощь и начнут навязывать другим свою волю. Мы также не можем надеяться на радость истинного мира до тех пор, пока существуют авторитарные режимы, возникшие благодаря силе оружия, - ведь такая власть не смущается, отдавая несправедливые приказы. Несправедливость уничтожает правду, а без правды не может быть длительного мира. Почему? Потому что, когда на нашей стороне правда, с ней к нам приходят открытость и уверенность, И наоборот, когда правды в обществе нет, единственным путем для достижения наших узких целей остается сила. Но, когда результаты достигаются подобным образом, в обход истины, люди не чувствуют себя достаточно хорошо, ни победители, ни побежденные. Подобные отрицательные чувства подрывают мир, достигнутый силой.

Понятно, что мы не можем уничтожить все оружие в одно мгновение. Как ни желанно разоружение, добиться его в одностороннем порядке чрезвычайно трудно. И хотя мы желаем увидеть такое общество, в котором вооруженные конфликты стали достоянием прошлого, и хотя нашей конечной целью должно стать полное уничтожение всего, что относится к войне, - было бы слишком оптимистичным надеяться на окончательное избавление от всякого оружия вообще. В конце концов, даже кулаки можно использовать как оружие. К тому же всегда будут существовать группы хулиганов и фанатиков, причиняющих беспокойство другим. Таким образом, мы должны допустить, что, пока существует человеческий род, должны существовать и средства усмирения злодеев.

Каждый из нас играет свою роль в этом процессе. Когда мы, как отдельные личности, разоружаемся внутренне - справляясь со своими отрицательными мыслями и эмоциями и взращивая в себе положительные качества, - мы создаем условия для внешнего разоружения. В действительности, подлинный, устойчивый мир возможен лишь тогда, когда каждый из нас предпримет внутренние усилия. Болезненные эмоции - кислород, питающий конфликты. Поэтому чрезвычайно важно, чтобы мы оставались внимательными к другим, осознавая их равное с нашим право на счастье, не делая ничего такого, что увеличит чужие страдания. Тут очень полезно потратить немного времени на размышления о том, как чувствуют себя во время войны те, кто стал ее жертвами. Что касается меня, то мне достаточно вспомнить мою поездку в Хиросиму несколько лет назад, - и меня охватывает ужас. Там в музее я видел часы, остановившиеся в момент взрыва бомбы. Я также видел пакетик швейных иголок, сплавившихся от жара в единую массу.

Что нам действительно нужно, так это породить отчетливое стремление, которое и поведет нас к постепенному разоружению. Еще мы должны разработать соответствующую политику. В том, что касается практических мер, необходимых для полного уничтожения оружия, мы должны понимать: оно возможно только в контексте полного разоружения. Недостаточно предлагать лишь отказ от оружия массового уничтожения. Мы должны создать условия, благоприятствующие осуществлению идеи в целом. Наиболее очевидный путь - опираться на уже существующие инициативы. Я имею в виду многолетние усилия, направленные на установление контроля над наращиванием определенных типов вооружения, и в ряде случаев - на полный отказ от них. В течение семидесятых и восьмидесятых годов мы наблюдали за переговорами между восточным и западным блоками по поводу договоров о сокращении стратегических вооружений. Мы многие годы возлагали надежды на договор о нераспространении ядерного оружия, и теперь этот договор подписан многими странами. Невзирая на расползание ядерного оружия, идея всеобщего его запрета продолжает жить. Ободряет также то, что делается в отношении запрещения противопехотных мин. К моменту, когда я пишу эту книгу, правительства многих стран мира подписали протоколы, в которых отказываются от их применения. Поэтому, хотя и остается верным то, что ни одна из этих инициатив не достигла полностью своих целей, все же они отчетливо демонстрируют понимание неприемлемости подобных методов уничтожения. Они свидетельствуют о том, что главное желание человека - жить в мире. И они обеспечивают неплохой старт, с которого можно двигаться вперед.

Другой путь, которым мы можем идти к цели всеобщего разоружения, - постепенное сворачивание военной промышленности. Многим это покажется нелепой и неосуществимой идеей. Они возразят, что, если все страны не согласятся сделать это одновременно, то это будет просто безумием. А это, скажут они, никогда не произойдет. Кроме того, добавят такие люди, нужно ведь учесть и экономическую сторону вопроса. Но, если мы рассмотрим дело с точки зрения тех, кто страдает от вооруженного насилия, трудно будет отрицать, что мы ответственны за достижение этой цели какими угодно средствами. Когда я думаю о военной промышленности и о тех страданиях, которые способна принести ее продукция, я снова вспоминаю свою поездку в нацистский лагерь смерти в Аушвице. Когда я стоял там, глядя на печи, в которых сгорели тысячи человеческих существ, точно таких же, как я - причем зачастую это были живые люди, которые боятся жара даже одной-единственной спички, - меня сильнее всего потрясла та мысль, что все эти устройства были тщательно и со старанием созданы талантливыми людьми. Я почти увидел перед собой инженеров (всё интеллигентных людей), стоящих у кульманов и старательно проектирующих камеры сгорания, рассчитывающих высоту дымоходов, их вес и диаметр. Я думал о квалифицированных рабочих, осуществивших эти проекты. Без сомнения, они гордились своей работой, как гордятся ею все мастера. Потом мне пришло в голову, что точно так же возникает и оружие сегодняшнего дня. И оно тоже создается для уничтожения тысяч, если не миллионов, обычных человеческих существ. Разве такая мысль может не встревожить?

Все те, кто выполняет подобную работу, должны хорошенько обдумать, могут ли они оправдать свою деятельность? Можно не сомневаться, что, если они откажутся от своей работы, они пострадают. Можно не сомневаться и в том, что пострадает экономика стран, производящих вооружение, - если подобные производства будут закрыты. Но разве такую цену не стоит заплатить? Также в мире, похоже, можно отыскать немало примеров компаний, успешно перешедших с производства оружия на другие виды продукции. Кроме того, есть пример единственной в мире демилитаризованной страны, и мы можем рассмотреть её отношения с соседями. Если взглянуть на Коста-Рику, разоружившуюся еще в 1949 году, то ее выгоды в том, что касается уровня жизни, здоровья и, во многом, образования, огромны.

Если же возразить, что, возможно, более реалистичным будет поставлять оружие лишь в те страны, которые вполне надежны и безопасны, то я скажу, что это очень близорукий подход. Уже не раз мы видели, что это не срабатывает. Всем нам хорошо известны недавние события в Персидском заливе. В течение семидесятых годов западные союзники вооружали шаха Ирана ради противостояния угрозе, ощущаемой со стороны России. Затем, когда политический климат изменился, Иран сам стал представлять собой угрозу интересам Запада. Поэтому начали вооружать Ирак, для противостояния Ирану. Но позже, когда произошли очередные перемены, все это оружие было пущено в ход в заливе против другого союзника Запада - Кувейта. В результате производящие оружие страны обнаружили, что воюют с собственным клиентом. Другими словами, в том, что касается оружия, не существует такого понятия, как "благонадежный клиент".

Я не стану отрицать того, что мои призывы ко всеобщему разоружению и отказу от производства оружия идеалистичны. В то же время у меня есть достаточно оснований для оптимизма. Одним из них является ирония того факта, что чрезвычайно трудно представить ситуацию, в которой можно было бы применить ядерное и прочее оружие массового уничтожения. Никому не хочется рисковать, развязывая ядерную войну. Кроме того, такое оружие - напрасная трата денег, это совершенно очевидно. Его производство обходится дорого, представить себе его использование - невозможно, и в результате не остается ничего другого, кроме как держать его в особых хранилищах, что тоже стоит немалых денег. То есть в целом оно совершенно бесполезно и лишь постоянно вытягивает средства.

Другая причина для оптимизма - все та же постоянно растущая взаимопереплетенность национальных экономик. Это создает обстановку, в которой преследование чисто национальных интересов и выгод всё более теряет смысл. В результате идея войны как средства разрешения конфликта начинает выглядеть определенно старомодной. Везде, где есть люди, будут возникать конфликты, от этого не уйти. Время от времени неизбежно рождаются разногласия. Но, памятуя, как широко нынче распространилось ядерное оружие, мы должны найти путь их решения помимо насилия. Это означает диалог в духе соглашения и компромисса. И это вовсе не только мое пожелание. Общая тенденция к созданию международных политических объединений, среди которых Европейский Союз, пожалуй, представляет собой наиболее яркий пример, означает, что вполне возможно представить такое время, когда содержание регулярных армий в каждом отдельном государстве окажется и невыгодным, и ненужным. Не исключено, что вскоре правительства начнут думать не о защите своих собственных границ, а о поддержании безопасности в целом регионе, включающем несколько стран. На деле что-то в этом роде уже происходит. Существует план, пусть пробный, более тесного сотрудничества европейских сил обороны; более десяти лет назад созданы франко-германские армейские подразделения. Поэтому и кажется возможным, во всяком случае для Европы, что поначалу исключительно торговый союз примет на себя ответственность и за региональную безопасность. А если такое может произойти в Европе, то есть причины надеяться, что и другие международные торговые объединения - а их немало - смогут развиться до того же уровня. Почему бы и нет?

Возникновение подобных систем региональной безопасности было бы, как я себе представляю, огромным вкладом в постепенный переход от нашей излишней сосредоточенности на статусе национальных государств к идее сообществ более широкого характера. Так можно проложить путь к миру, в котором вообще не понадобятся регулярные армии. Конечно, подобный сценарий может осуществляться лишь поэтапно. Государственные армейские подразделения уступят место региональным силам обороны. Эти силы со временем могут быть распущены с тем, чтобы на их месте сохранилась лишь международная полиция. Основной задачей такой полиции могла бы стать защита правопорядка, обеспечение безопасности различных общин и вообще прав человека - во всем мире. Однако специфические обязанности подобной полиции могут быть чрезвычайно разнообразны. Одной из них вполне может быть, например, использование силовых методов при защите людей от незаконного присвоения их собственности. И, разумеется, сначала должна быть разработана юридическая база для действий такой полиции. Но я представляю, как такую полицию зовут на помощь общины, которым грозит опасность - хоть со стороны соседей, хоть со стороны собственных членов, например воинствующей группы каких-то политических экстремистов, - или же она может быть призвана и самой международной общиной - туда, где может вспыхнуть насилие в результате, например, религиозных или идеологических споров.

Пусть даже нам еще очень и очень далеко до такой идеальной ситуации, все же она не так фантастична, как может показаться на первый взгляд. Возможно, нынешнему поколению не увидеть такого. Но мы ведь уже привыкли к тому, что международные части ООН выступают в защиту мира. Мы также наблюдаем растущее согласие и в том, что при определенных обстоятельствах может быть оправдано и более активное вмешательство миротворческих сил.

В качестве средства дальнейшего развития в этом направлении мы могли бы подумать об устройстве того, что я называю Зонами Мира. Я представляю такие зоны как часть или несколько частей одной или нескольких стран, - это полностью демилитаризованные территории, где создаются оазисы стабильности, причем предпочтительнее в стратегически значимых районах. Они могли бы служить маяками надежды для остальной части мира. Пожалуй, эту идею можно назвать слишком претенциозной, но прецеденты такого рода уже имеются. В Антарктике существует международная демилитаризованная зона. К тому же я не единственный, кто выдвинул такую идею. Бывший президент СССР Михаил Горбачев предложил такой статус для территорий близ российско-китайской границы. Я предлагал это относительно Тибета.

Конечно, нетрудно найти и другие области мира, помимо Тибета, где соседствующие общины могли бы получить огромные выгоды от создания демилитаризованной зоны. Но Индия и Китай - до сих пор остающиеся сравнительно бедными странами - могли бы сохранить немалую часть своего годового дохода, если бы Тибет стал признанной на международном уровне Зоной Мира. Такими же зонами могут стать и многие другие территории на каждом из континентов; тогда можно было бы избежать огромных бесполезных расходов на содержание воинских частей в этих районах. Я часто думаю о том, что, например, Германия выглядит наиболее подходящей страной для организации подобной Зоны Мира, - ведь она лежит в самом сердце Европы, и к тому же надо принять в расчет опыт двух мировых войн двадцатого века.

В проектах такого рода, я уверен, наиболее важная роль принадлежит Организации Объединенных Наций. Не только потому, что это единственная организация, деятельность которой принадлежит всему миру. Достойны восхищения идеи создания Международного суда в Гааге, Международного валютного фонда, Всемирного банка и прочие, в частности выдвинутые в поддержку Женевской конвенции. Но и в настоящее время, и в обозримом будущем Организация Объединенных Наций остается единственным международным учреждением, способным и влиять на политику, и формулировать политические задачи ради пользы международного сообщества. Конечно, многие критикуют ООН на том основании, что ее деятельность не слишком эффективна, и действительно, время от времени мы видим, что ее резолюции игнорируются, не выполняются и забываются. Тем не менее, несмотря на подобные недостатки, я считаю ООН достойной всяческого уважения, - не только из-за тех принципов, которые лежат в основе ее деятельности, но и за то многое, чего ООН сумела добиться с момента ее основания в 1945 году. Нам всего лишь нужно спросить самих себя, не ООН ли помогла спасти человеческие жизни, в ряде случаев разрядив чрезвычайно опасную обстановку, и станет ясно, что это отнюдь не простой бюрократический инструмент, как некоторые ее называют. Нам бы следовало также вспомнить об огромной работе ее дочерних организаций - таких как Детский Фонд ООН, Комиссия по делам беженцев, ЮНЕСКО и Всемирная Организация Здравоохранения. Они приносят большую пользу, пусть даже некоторые их программы не реализуются или оказываются не совсем правильными.

Я считаю, что Организация Объединенных Наций, сумей она раскрыть все свои потенциалы, может стать именно тем экипажем, который способен довезти человечество до осуществления всех его желаний. Да, сейчас она еще не может действовать с полной эффективностью, но ведь и всепланетное сознание едва начинает зарождаться (что стало возможным благодаря революции в средствах коммуникации). И, несмотря на огромные трудности этого процесса, мы уже видели такое сознание в действии во многих частях света, даже хотя сейчас есть только одна или две страны, выступающие с соответствующими инициативами. Тот факт, что они в таких случаях хотят получить юридический мандат, подтвержденный Организацией Объединенных Наций, предполагает ощутимую нужду в коллективном одобрении действий. А это, я уверен, в свою очередь свидетельствует о растущем чувстве единства, взаимозависимости человеческого общества.

Одной из по-настоящему слабых сторон Организации Объединенных Наций в ее нынешнем виде является то, что, хотя она обеспечивает форум для правительств отдельных стран, отдельные граждане не могут быть услышаны там. Нет такого механизма, благодаря которому можно было бы выслушать тех, кто желает высказаться против собственного правительства. И что еще хуже, так это действующая система вето, которая позволяет более сильным странам манипулировать принятием решений. Это очень серьезные недостатки.

Что касается проблемы лишения права голоса отдельной личности, тут вполне можно предложить нечто более радикальное. Поскольку демократия покоится на трех столпах - независимом судопроизводстве, исполнительной власти и законодательной власти, - нам необходимо иметь по-настоящему независимую организацию и на международном уровне. Но Организация Объединенных Наций, возможно, не совсем соответствует этой роли. На ряде международных совещаний, вроде встречи на Саммите Земли в Бразилии, я заметил, что те, кто представляет свои страны, неизбежно ставят на первое место собственные национальные интересы, вопреки тому, что обсуждаемый вопрос выходит за пределы национальных границ. И наоборот, когда на международных встречах люди выступают именно как отдельные личности (здесь я имею в виду такие объединения, как "Врачи против ядерной войны" [International Physicians for the Prevention of Nuclear War], или инициативная группа лауреатов Нобелевской Премии Мира против торговли оружием, в которой и я сам состою), - то тут мы видим гораздо большее беспокойство о судьбе человечества в целом. Атмосфера таких собраний куда более интернациональна и открыта. Это заставляет меня думать, что стоило бы создать такую организацию, главной задачей которой стало бы рассмотрение человеческих проблем с точки зрения этики, организацию, которую можно было бы назвать Всемирным Советом Людей (хотя название, без сомнения, можно найти и получше). Такой Совет мог бы состоять из людей, работающих, как я это себе представляю, в самых разных областях. Это могут быть артисты, банкиры, специалисты по вопросам окружающей среды, юристы, поэты, учёные, религиозные мыслители и писатели, а также и обычные мужчины и женщины с добрым именем, желающие посвятить себя делу объединения человечества, фундаментальным вопросам нравственности и прочим человеческим ценностям. Поскольку такое собрание не может обладать реальной политической силой, его решения не будут иметь силы закона. Но в силу своей подлинной независимости - не будучи связанным ни с одной из наций или групп наций и ни с какой идеологией - такое собрание представляло бы мировое сознание. Поэтому оно может обладать моральным авторитетом.

Конечно, найдутся многие критики подобного предложения, равно как и моих рассуждений о прекращении военного производства, разоружении и реформе Организации Объединенных Наций, - они скажут, что все это далеко от реальности, а возможно, и слишком упрощено. Или же они скажут, что все это неприменимо к "настоящей жизни". Но в то время как многие довольствуются тем, что критикуют и осуждают других за то, что делается плохо, нам, пожалуй, следует хотя бы попытаться выдвинуть некие конструктивные идеи. Одно здесь безусловно верно. Если люди проникнутся любовью к правде, справедливости, миру и свободе, творя лучший, более сострадательный мир, - то это и будет настоящим шансом. Тут кроются подлинные возможности. Если с помощью системы образования и правильного использования средств массовой информации мы сумеем объединить некоторые из предложенных здесь идей с реализацией этических принципов, - мы создадим на планете такой климат, в котором разоружение и прекращение военного производства станут просто неизбежными. А на такой основе мы сможет создать условия для устойчивого мира на планете.

Печально, но это факт человеческой истории - религия была главным источником конфликтов. Даже сегодня убивают людей, уничтожают общины, нарушают покой общества в результате религиозного фанатизма и ненависти. Неудивительно, что многие сомневаются относительно того, какое место занимает религия в человеческом обществе. Но, если вдуматься в это, мы увидим, что конфликты во имя религии возникают из двух основных источников. Часть споров происходит просто в результате религиозных отличий - догматического, культурного и практического несовпадения двух религий. Но есть и конфликты, причина которых лежит в политике, экономике и прочих факторах, в основном на институциональном уровне. Межрелигиозная гармония - ключ к преодолению конфликтов первого рода. Во втором случае необходимо искать другой путь решения. Секуляризация и в особенности полное отделение религиозной иерархии от институтов государственной власти могут способствовать уменьшению подобных проблем. Но в этой главе нас интересует межрелигиозная гармония.

Это важный аспект того, что я назвал всеобщей ответственностью. Но, прежде чем приняться за детальное исследование проблемы, стоит, пожалуй, рассмотреть вот какой вопрос: уместна ли вообще религия в современном мире? Многие люди считают, что нет. Я уже отмечал, что религиозная вера не является непременным условием ни для этичного поведения, ни для счастья самого по себе. Я предположил также, что независимо от того, верует человек или нет, ему всё равно нужны такие духовные качества, как любовь и сострадание, терпение, терпимость, способность прощать, скромность и так далее. В то же время мне следует пояснить, что, по моему мнению, все эти качества гораздо легче и быстрее развиваются в религиозной практике. Я также верю, что, когда человек искренне следует религии, он получает от этого огромную пользу. Люди, воспитавшие в себе твердую веру, основанную на понимании и поддерживаемую ежедневной практикой, в целом куда лучше справляются с напастями, чем те, кто верой не обладает. Поэтому я убежден, что религия несет в себе гигантский потенциал пользы для всего человечества. Если религия используется правильно, она становится чрезвычайно эффективным инструментом создания человеческого счастья. Она может играть в особенности важную роль в том, чтобы поощрять людей воспитывать в себе чувство ответственности за других и понимание необходимости нравственной дисциплины.

Вот по этим причинам я и считаю, что в наши дни религия вполне уместна. Но давайте обсудим еще и вот такую историю. Несколько лет назад во льдах Европейских Альп было найдено тело человека каменного века. Несмотря на более чем пятитысячелетний возраст, тело отлично сохранилось. Даже большая часть одежды по-прежнему была на нем. Я помню, думал в то время, что, если бы нам удалось на денёк вернуть этого человека к жизни, мы, пожалуй, обнаружили бы, что не слишком отличаемся от него. Без сомнения, мы бы узнали, что он тоже заботился о своих родных и близких, беспокоился о своем здоровье и так далее. Не принимая в расчет культурные и языковые различия, мы могли бы найти большую общность в чувствах. Да и нет причин предполагать, что тот человек меньше стремился к счастью, чем мы, или не желал избежать страданий. И если религия, направленная на то, чтобы преодолевать страдания через практику нравственной дисциплины и взращивание любви и сострадания, может восприниматься как вполне уместная в прошлом, то трудно понять, почему бы она не была уместна и сегодня. Допустим, что в прошлом ценность религии могла быть более очевидной, поскольку человек страдал куда сильнее, чем нынче, не имея современных удобств. Но поскольку человечество по-прежнему страдает, хотя его теперешние страдания и перешли в основном во внутреннюю сферу, умственную и эмоциональную, и поскольку религия, в дополнение к проповеди спасительных истин, еще и помогает нам преодолевать повседневные страдания, - то, конечно же, она должна быть нужна обществу.

Так как же мы можем достичь гармонии, столь необходимой для преодоления межрелигиозных конфликтов? Так же, как в случае отдельной личности, воспитывающей в себе этическую дисциплину, сдерживающей собственные отклики на отрицательные мысли и эмоции и взращивающей духовные качества, ключ к решению - развитие понимания. Прежде всего мы должны отыскать мешающие этому факторы. Затем мы должны найти способ устранить их.

Возможно, наибольшей помехой межрелигиозному согласию является непризнание ценности других традиций веры. До сравнительно недавнего времени связи между различными культурами, даже между разными общинами, были слабы или вообще отсутствовали. По этой причине не было и особой нужды в интересе и сочувствии к другим традициям веры, - разве что в тех местах, где последователи разных религий жили бок о бок. Но теперь такое отношение невозможно. В условиях сложности и взаимозависимости сегодняшнего мира мы просто вынуждены осознавать существование других культур, различных этнических групп и, конечно, других верований. Нравится нам это или нет, но большинство из нас теперь ежедневно сталкивается с такими различиями.

Я уверен, что наилучший путь одолеть неведение и прийти к пониманию - это путь диалога между последователями разных религиозных традиций. Тут мне видятся разные подходы. Весьма ценны дискуссии между теологами, в которых следует обсудить сходство и, что, возможно, еще важнее, различия между религиозными традициями, исследовать их и оценить. На другом уровне полезны встречи рядовых верующих, практически следующих той или иной религии, - на таких встречах люди могли бы поделиться своим опытом. Это, может быть, наиболее эффективный способ оценить чужое учение. Для меня самого, например, встречи с ныне покойным Томасом Мертоном, католическим монахом цистерцианского ордена, оказались глубоко воодушевляющими. Они помогли мне оценить христианское учение, я стал искренне восхищаться им. Мне также кажется, что большую пользу могли бы принести периодические встречи религиозных лидеров, во время которых они молились бы о чём-то общем. Встреча в Ассизах, в Италии, в 1986 году, когда представители всех мировых религий собрались, чтобы помолиться за мир, принесла, я уверен, необычайную пользу многих верующим, поскольку символизировала солидарность и преданность миру всех ее участников.

И наконец, мне кажется, что очень полезными могут быть совместные паломничества представителей разных религиозных традиций. Нечто в этом духе было, когда в 1993 году я приезжал в Лурд, а затем в Иерусалим - святое место трех великих религий мира. Я также посещал различные индуистские, мусульманские, джайнские и сикхские храмы в Индии и за границей. В недавнее время я, после семинара по теории и практике медитации в христианской и буддийской традициях, присоединился к историческому паломничеству представителей обеих традиций для молитвы, медитации и диалога под деревом бодхи в Бодхгая, в Индии. Это одно из наиболее важных для буддистов святых мест.

Когда происходит подобный обмен опытом, последователи одной традиции видят, что другое учение, точно так же, как их собственное, является и источником духовного вдохновения, и нравственным руководством для своих последователей. Становится также ясно, что, вне зависимости от доктринальных и прочих различий, все основные мировые религии заботятся о том, чтобы помочь каждому стать добрым человеком. Все подчеркивают пользу любви и сострадания, терпения, терпимости, прощения, скромности и тому подобного и все способны помочь личности развить эти качества. Более того, примеры основателей каждой из мировых религий отчетливо демонстрируют то, что они стремились помочь другим обрести счастье именно благодаря развитию таких качеств. В собственной жизни каждый из них вел себя чрезвычайно просто. Нравственная дисциплина и любовь ко всем остальным пронизывали всю их жизнь. Они вовсе не купались в роскоши, как императоры и короли. Вместо того они добровольно принимали на себя страдания - невзирая ни на какие трудности - ради блага человечества в целом. В их учениях особо подчеркивается важность любви и сострадания и отказа от эгоистических желаний. И каждый из них призывал нас изменить наши сердца и умы. Так что верующие мы, или нет, все равно все эти люди достойны глубокого восхищения.

Одновременно с диалогом с последователями других религий мы, разумеется, должны в своей повседневной жизни осуществлять то, чему учит нас наша собственная вера. Как только мы ощутим пользу любви, сострадания и нравственной дисциплины, мы с легкостью осознаем и ценность других вероучений. Но для этого существенно важно понять, что религиозная практика включает в себя нечто гораздо большее, нежели простое утверждение: "Я верю", или, для буддистов: "Я принимаю Прибежище". Она не ограничивается и посещением храмов, святилищ или церквей. От религии мало проку, если она не вошла в сердце, а осталась лишь на уровне интеллекта. Опора лишь на веру, без понимания и без выполнения ее наставлений, не слишком ценна. Я часто говорю тибетцам, что носить с собой мала (четки) не значит быть настоящим религиозным практиком. Действительно религиозным человеком нас делают искренние усилия изменить себя в духовном плане.

Мы начинаем понимать первостепенную важность глубокой религиозной практики, когда осознаем, что, наряду с невежеством, нездоровое отношение людей к постулатам собственного вероисповедания является еще одной серьезной причиной религиозной дисгармонии. Вместо того, чтобы применять учение своей религии в личной жизни, мы склонны использовать учение для усиления собственной эгоистической позиции. Мы смотрим на свою религию как на нечто, принадлежащее нам лично, или как на символ, отделяющий нас от других. Разве это не ошибка? Вместо того, чтобы использовать нектар религии для очистки отравленных элементов наших сердец и умов, таким образом мыслей, мы, напротив, порождаем опасность отравить этими отрицательными элементами нектар религии.

Мы должны также осознать, что в этом отражается еще одна проблема, - та, что неявно присутствует во всех религиях. Я подразумеваю утверждение каждой из них, что только она и является "истинной" верой. Как нам справиться с этой трудностью? Ведь совершенно верно, что с точки зрения отдельного последователя чрезвычайно важно хранить однозначную преданность своей собственной религии. Верно и то, что это зависит от глубокой убежденности в том, что только собственный путь ведет к истине. Но в то же время мы должны обнаружить некие способы согласовать это убеждение с реальным множеством сходных утверждений. На практике это значит, что отдельный последователь той или иной веры должен найти путь к тому, чтобы, по меньшей мере, признать ценность других религиозных учений, оставаясь всем сердцем преданным своему собственному. Что же касается обоснованности притязаний той или иной религии на метафизическую истину, они, разумеется, остаются внутренним делом каждой религиозной традиции.

Я лично убежден, что буддизм дает мне наиболее эффективную структуру, внутри которой созданы все условия для поддержки моих усилий развивать духовность посредством взращивания любви и сострадания. В то же время я должен признать, что, хотя буддизм предоставляет наилучший путь для меня - то есть соответствует моему характеру, моему темпераменту, моим склонностям и культуре, к которой я принадлежу, - это может быть верным и для христианства в отношении христиан. Для них наилучший путь - христианский. И, следовательно, в соответствии с моими же собственными убеждениями, я не могу утверждать, что буддизм - наилучший путь для каждого.

Иногда я думаю о религии как о лекарстве для человеческого духа. Ведь нет смысла утверждать, что данное лекарство хорошо потому, что в его состав входит то-то и то-то. Если у вас есть пациент и если данное лекарство ему не помогает, в таких рассуждениях нет никакого прока. Гораздо правильнее будет сказать, что в данном случае, для конкретного пациента с его конкретным заболеванием, это лекарство наиболее эффективно. То же относится и к различным религиозным традициям; мы можем говорить, что вот эта религия больше всего подходит вот этому человеку. Но попытка доказывать, даже используя философию и метафизику, что одна религия лучше другой, - нам не поможет. Важно, насколько полезна данная вера в случае конкретной личности.

Таким образом, я считаю, что разрешить кажущееся противоречие между притязанием каждой из религий на "единственную истину" и реальным фактом множества вероисповеданий можно, поняв, что в случае отдельного человека и в самом деле может существовать одна истина, одна религия. Однако с точки зрения человеческого общества в целом мы должны признать концепцию "множества истин, множества религий". Продолжая медицинскую аналогию, скажем, что для конкретного пациента самое подходящее для него лекарство и в самом деле будет единственным лекарством. Но совершенно очевидно, что другим больным могут быть прописаны другие медикаменты.

Я думаю, что те различия, которые мы находим во множестве религиозных традиций, чрезвычайно обогащают нас. И совершенно незачем пытаться доказать, что в итоге все религии одинаковы. Они сходны в том, что подчеркивают абсолютную необходимость любви и сострадания в контексте нравственной дисциплины. Но это не значит, что все они в сущности сводятся к одному. Совершенно разные представления о сотворении или начале мира, сформулированные, например, буддизмом, христианством и индуизмом, означают, что, когда дело дойдет до метафизики, нам придется разойтись по разным дорогам, несмотря на безусловно существующее сходство многих религиозных практик. Да, эти противоречия не имеют особого значения на начальных этапах религиозной практики. Однако, если мы пойдем дальше по пути той или иной традиции, в какой-то момент мы будем вынуждены признать фундаментальные несовпадения. Например, концепция перерождений, принятая в буддизме и разных других древних индийских традициях, может оказаться несовместимой с христианской идеей спасения. Однако это не должно пугать. Даже внутри буддизма самого по себе, в области метафизики, существуют диаметрально противоположные взгляды. В конечном счёте такие расхождения означают, что мы имеем различные схемы, внутри которых помещаются нравственная дисциплина и воспитание духовных ценностей. Поэтому я не сторонник суперрелигии, или новой всемирной религии. Она означала бы потерю уникальных особенностей различных вероучений.

Да, конечно, некоторые считают, что буддийская концепция шуньяты, или пустоты, - это в определенном смысле то же самое, что и концепция Бога. Однако здесь остаются трудности. И прежде всего, если мы займемся подобного рода толкованиями, до какой степени мы останемся верными своему первоначальному учению? Да, есть заметное сходство между тем, что в буддийском учении Махаяны называется Дхармакая, Самбхогакая и Нирманакая, и христианской Троицей - Богом как Отцом, Сыном и Святым Духом. Но утверждать на этой основе, что буддизм и христианство в итоге являются одним и тем же, - это, я думаю, уже слишком! Как говорится в старой тибетской пословице, следует остерегаться попыток пристроить голову яка на туловище овцы, или наоборот.

Что нам действительно нужно вместо таких попыток, так это, несмотря на различные требования различных вероучений, развивать подлинное чувство религиозного плюрализма. Это в особенности нужно, если мы серьезно воспринимаем права человека как всеобщий принцип. В этом отношении я нахожу весьма привлекательной идею мирового парламента религий. Начать с того, что само слово "парламент" несет в себе дух демократии, а множественное число слова "религия" подчеркивает важность принципа разнообразия религиозных традиций. По-настоящему плюралистический взгляд на религию, который заложен в идее такого парламента, я уверен, очень полезен. Так можно было бы избежать крайностей религиозного фанатизма, с одной стороны, и уклона в ненужный синкретизм - с другой.

В связи с темой межрелигиозного согласия мне, наверное, следует сказать немного о перемене религии. Это вопрос, который требует чрезвычайно серьезного рассмотрения. Важно понять, что простой факт перемены веры не сделает человека лучше или, так сказать, дисциплинированнее, он не станет более сострадательным, более добросердечным. Куда полезнее поэтому сосредоточиться на преобразовании себя через духовную практику воздержания, добродетели и сострадания. В тех пределах, в каких прозрения или методы других религий полезны или соответствуют нашей вере, не мешает поучиться им. В ряде случаев можно даже перенять кое-что. Если это делать разумно, то мы останемся верны своей религии. Такой путь представляется наилучшим, потому что тут нет опасности возникновения путаницы, особенно в связи с различиями образа жизни, принятого в разных религиозных традициях.

Все человеческие существа отличаются друг от друга, и, конечно, именно с этим связан тот факт, что из миллионов, практикующих некую определенную религию, какое-то количество последователей может найти более подходящими для себя лично взгляды другой религии на этику и духовное развитие. Для кого-то концепция перерождений и кармы покажется наиболее эффективной и воодушевляющей для развития любви и сострадания в контексте ответственности. Для других более привлекательна идея трансцендентного любящего Творца. В таких обстоятельствах чрезвычайно важно, чтобы такие люди снова и снова спрашивали себя: "Верны ли основания, причины, по которым меня привлекает вот эта другая религия? Может быть, мне просто нравятся её ритуалы и культурная сторона? Или сущность её учения? Может быть, я считаю, что новая вера будет предъявлять ко мне меньше требований?" Я говорю здесь об этом потому, что меня часто просто поражает, когда люди переходят в веру, далекую от собственного наследия, и при этом зачастую принимают и поверхностные аспекты той культуры, к которой принадлежит их новая религия. Но их практика иногда глубже и не идёт.

Если же человек решил перейти в новую веру после долгих зрелых размышлений, то тут для него очень важно помнить, что положительный вклад в развитие человечества вносит каждая из религиозных традиций. Здесь возникает опасность того, что человек, ища оправданий своему решению, начинает критиковать свою прежнюю веру. Этого важно избежать. То, что данная религия оказалась неэффективна для конкретного человека, еще не значит, что от нее более нет пользы остальному человечеству. Наоборот, нам следует подумать о том, что она в прошлом вдохновляла миллионы людей, продолжает вдохновлять миллионы сегодня и в будущем тоже поможет миллионам встать на путь любви и сострадания.

Важно постоянно помнить, что в конечном счете цель любой религии - способствовать любви и состраданию, терпению, терпимости, скромности, прощению и тому подобному. Если мы пренебрегаем всем этим, перемена религии ничем нам не поможет. Точно так же, если даже мы являемся самыми горячими сторонниками своей собственной религии, она ничего не даст нам, если мы пренебрегаем ее наставлениями в повседневной жизни. Такие верующие ничем не лучше тех, кто, страдая смертельной болезнью, лишь читают медицинские трактаты, но не применяют изложенные там советы.

Более того, если мы, практикуя определенную веру, не отличаемся сострадательностью и дисциплинированностью, то как мы можем ожидать этого от других? Если же мы можем создать подлинную гармонию, происходящую из взаимного уважения и понимания, тогда религия сможет с большой силой и авторитетом говорить о таких жизненно важных моральных вопросах, как мир и разоружение, социальная и политическая справедливость, сохранность окружающей среды и многое другое, от чего зависит благополучие человечества. Но, пока мы сами не поступаем в соответствии с собственными учениями, нас не будут воспринимать всерьез. А это значит, среди многого прочего, что мы должны подавать хороший пример: с уважением относиться к другим религиозным традициям.

То, что мы добрались до последних страниц этой книги, напоминает о мимолетности жизни. Как быстро протекает жизнь, и как скоро мы доживем до наших последних дней! Меньше чем через пятьдесят лет я, Тензин Гьяцо, буддийский монах, стану всего лишь воспоминанием. Вообще-то я сомневаюсь, что хотя бы один из читателей этой книги будет жив через столетие после настоящего момента. Ход времени не остановишь. Когда мы ошибаемся, мы не можем перевести часы назад и сделать новую попытку. Все, что нам доступно, - использовать должным образом настоящее. Поэтому, когда приходят наши последние дни и мы, оглядываясь назад, видим, что прожили полную, продуктивную и наполненную смыслом жизнь, то это нас хоть в какой-то мере утешает. Если мы видим в прошлом другое, - нам может стать очень грустно. Но только от нас самих зависит, каковы будут наши воспоминания в последний момент.

Лучший способ избежать сожалений перед смертью - постараться в настоящий момент помнить об ответственности и взращивать в себе сострадание к другим. На самом-то деле это в наших собственных интересах, и не только потому, что от этого мы получим пользу в будущем. Как мы уже видели, сострадание - это нечто принципиальное, что наполняет нашу жизнь смыслом. Это источник всякого постоянного счастья и радости. И это основа для добросердечия, для того, чтобы наше сердце руководствовалось желанием помочь другим. Благодаря доброте, благодаря любви, благодаря честности и искренности, благодаря справедливости по отношению ко всем другим мы сами получаем немалую пользу. Причем все это не имеет отношения к запутанным теоретическим рассуждениям. Это простой здравый смысл. Невозможно отрицать, что внимание к другим - стоящее дело. Невозможно отрицать, что наше счастье самым сложным образом связано со счастьем других людей. Невозможно отрицать, что, если тяжко обществу в целом, тяжко и нам самим. И невозможно отрицать, что, чем более наши сердца и умы подвержены враждебности, тем несчастнее мы становимся. Вот поэтому мы можем обойтись без всего остального - без религии, идеологии, приобретённых знаний. Но мы не можем обойтись без любви и сострадания.

Вот это и есть моя подлинная религия, моя простая вера. В этом смысле нет нужды в храмах или церквах, в мечетях или синагогах, нет нужды в сложной философии, доктринах или догмах. Наше собственное сердце, наш собственный ум и есть храм. А доктрина - это сострадание. Любовь к другим и уважение к их правам и достоинству, вне зависимости от того, кто они каковы, - вот на самом деле и все, в чем мы нуждаемся. Пока мы практикуем это в повседневной жизни, остается неважным, образованны мы или нет, верим в Будду или в Бога, исповедуем какую-то религию или нет; пока в нас есть сострадание и пока мы регулируем свои поступки, руководствуясь ответственностью, мы, без сомнения, будем счастливы.

Так почему же, если так просто стать счастливым, нам это кажется таким трудным? К несчастью, хотя большинство из нас считают себя сострадательными, мы, тем не менее, склонны игнорировать эти простые, здравые истины. Мы не удосуживаемся сдерживать свои отрицательные мысли и эмоции. В отличие от крестьянина, который подчиняется законам природы и, не колеблясь, приступает к обработке земли, когда для того приходит момент, мы тратим понапрасну огромное количество времени, занимаясь бессмысленными делами. Мы предаемся глубоким переживаниям из-за пустяков, вроде потерянных денег, и без малейшего сожаления отказываемся от того, что по-настоящему важно. Вместо того, чтобы с радостью ухватиться за возможность сделать что-то для благополучия других, мы лишь ищем удовольствий для себя, где только можем. Мы уклоняемся от того, чтобы проявить внимание и уважение к другим, - на том основании, что мы слишком заняты. Мы спешим то туда, то сюда, постоянно что-то подсчитываем и звоним по телефону, и думаем, что вот это, пожалуй, лучше того. Мы только и тревожимся о том, что, если что-то случится, то нам следует сделать то-то и то-то. Но таким образом мы остаемся на самом грубом и примитивном уровне человеческого духа. Более того, оставаясь невнимательными к нуждам другим, мы в итоге невольно причиняем им вред. Мы думаем, что мы очень умные, но как мы пользуемся своими способностями? Слишком часто мы используем их для того, чтобы обмануть ближних, любой ценой обойти их и за их счет добиться собственной выгоды. А когда нам это не удается, мы, преисполненные ощущением собственной правоты, проклинаем других за свои трудности.

Но приобретением материальных предметов не получить устойчивого удовлетворения. Неважно также, как много у нас друзей, - они не сделают нас счастливыми. И чувственные удовольствия - это всего лишь путь к новым страданиям. Они подобны слизыванию мёда с острого лезвия меча. Конечно, это не значит, что нам следует пренебрегать собственными телами. Наоборот, не будь у нас тела, мы бы и не смогли помогать другим. Но необходимо избегать крайностей, приводящих к злу.

Когда мы сосредоточены на мирском, главное остается скрытым от нас. Конечно, если бы мы могли быть счастливы, живя именно светской жизнью, то вполне резонно было бы так и жить. Но ведь мы не можем. В лучшем случае мы будем идти через жизнь без особых забот. Но когда, как тому и должно быть, нас настигнут разные трудности, мы окажемся не готовыми к ним. И обнаружим, что не в состоянии совладать с ними. Тогда нас охватят отчаяние и горе.

Поэтому я, сложив ладони, молю тебя, читатель, сделать все, чтобы остаток жизни прожить как можно более осмысленно. Если можешь, займись духовной практикой. Я надеюсь, что сумел разъяснить, - в такой практике нет ничего таинственного. Она состоит всего лишь в том, чтобы жить, заботясь о других. Если же ты возьмешься за такую практику искренне и с настойчивостью, то понемногу, шаг за шагом ты сумеешь изменить свои привычки и склонности таким образом, что начнешь меньше думать о собственных узких интересах и больше - о чужих. А затем обнаружишь, что и сам наслаждаешься миром и счастьем.

Откажись от зависти, оставь желание торжествовать над другими. Вместо того постарайся принести им пользу. Если ты станешь поступать так, будучи добрым, храбрым и уверенным, приветствуя других улыбкой, ты наверняка быстро встретишься с удачей. Будь прям. И старайся хранить непредвзятость. Обращайся с каждым так, словно он твой близкий друг. Я говорю это не как Далай-лама и не как некто, обладающий особой силой или даром. У меня ничего этого нет. Я говорю как простой человек, такой же, как и ты сам, - который желает быть счастливым и не хочет страдать.

Если ты по каким-то причинам не можешь помогать другим, то, по крайней мере, не вреди. Представь себе, что ты турист. Представь себе мир таким, каким он виден из космоса, - совсем маленький и незначительный, но такой красивый! Так что же можно выиграть от краткой остановки в нем, если мы начнем причинять другим вред? Разве не предпочтительнее и не разумнее расслабиться и наслаждаться покоем, как при поездке на отдых? Но все же, если в момент наслаждения миром ты улучишь момент, постарайся помочь, пусть совсем немного, тому, кто унижен, и тому, кто беспомощен. Постарайся не отворачиваться от тех, чья внешность неприятна, от одетых в лохмотья и от больных. Постарайся не думать о них как о тех, кто хуже тебя. Если сможешь, постарайся и о себе не думать как о том, кто лучше самого робкого из нищих. В могиле вы будете выглядеть одинаково.

Заканчивая книгу, я хотел бы поделиться с читателем короткой молитвой, которая постоянно вдохновляет меня в моих стараниях приносить пользу другим.

Пусть стану я на все времена, нынешние и будущие,
Защитником для беззащитных,
Проводником для заблудившихся,
Кораблем для пересекающих океан,
Мостом для переходящих реку,
Убежищем для находящихся в опасности,
Светильником для тех, у кого нет света,
Прибежищем для тех, у кого нет крова,
И слугой для всех, кто в нужде.

Перевод Т. Голубевой